Приват для Крутого - Екатерина Ромеро

Нет, Ганс не из тех, кто будет делать больно руками, но его слова заставляют всю сжаться. Я изгой теперь, никакая не часть Прайда, и они даже видеть меня спокойно не могут.

– Хорошо. Извините.

Я выхожу из клуба на мороз и, обхватив себя руками, жду Крутого.

Мгновенно коченеют ноги, охрана пялится на меня, а я упираюсь головой в холодную дверь, считая секунды.

Я не знаю, что мне делать. Зачем сожгли мою комнату в общаге, кому это надо, ведь меня никто не покрывает. Мамай, наверное, уже и забыл о моем существовании. Он получил, что хотел, и я сама ему в этом помогала.

Как те деньги меченые попали ко мне? Получается, кто-то их положил в мою сумку? Кто это мог сделать, когда? Я уже вообще мало что понимаю. Текущая река превратилась в стихию и несет теперь меня, точно маленькую шлюпку, все дальше от берега. И нет никакого спасательного жилета, я потеряла его еще тогда, когда Крутой меня впервые поцеловал.

– Даша, почему ты без куртки?

Оборачиваюсь и вижу Лешу. Тот самый мальчишка, который приходил сюда раньше. Маленький, все в той же синей шапке. Худенький, но больше не заплаканный, очень даже живой, и сейчас он внимательно смотрит на меня, сводя свои светлые брови.

– Я… дома ее забыла.

– Так холодно ведь! Отморозишь себе ноги! Смотри, у тебя уже красные ладони. Ты к двери скоро примерзнешь. Входи внутрь. Пошли!

Берет меня за руку и тащит в клуб, но я упираюсь.

– Нет, нет… Леш, я не могу. Я тут подожду. Все нормально. А ты? Как у тебя дела, малыш?

– Нормально. Каникулы.

– А что ты здесь делаешь? Папа снова обижает?

– Нет, после того, как дядя Савелий и дядя Эдик ко мне домой приходили, папка сказал, что у меня хорошие взрослые друзья. Больше не лупит меня. Ни разу, так… пьет иногда. У меня, вообще-то, работа тут. Я по делу.

– Серьезно? И какая же у тебя работа?

– Я сортирую документы по папкам разным, сверяю даты и ставлю штампы. Дядя Гоша дал задание и платит мне. Они из офиса архив привезли, все здесь разбирают. Ну и я тоже работаю. Помощником.

– И много он тебе платит?

– Очень, я больше папки зарабатываю, – смеется. – Я уже купил себе новые ботинки, куртку и даже велосипед. А еще теть Вера меня кормит тортами бесплатно. Такими вкусными, пошли поедим!

Улыбаюсь, хотя слезы то и дело душат. Я так замерзла, а войти не могу. Меня там видеть никто не хочет.

– Леш, ты это, иди тогда, здесь и правда холодно.

– Ну как я могу уйти? Ты же здесь, Даша. Ты будешь мерзнуть, а я в тепло пойду? Нет. Те, кто в Прайде, так с девушками не поступают.

– А ты в Прайде? Кто тебе сказал?

– Крутой. Сказал, что я с ними. На. Согреешься.

Леша снимает с себя куртку и дает мне. Искренний маленький ребенок, но уже мужчина. Поступки говорят за него сами.

– Спасибо, малыш.

– Почему ты плачешь, Даша? Тебя дядя Савелий обидел, да?

– Нет, что ты. Все хорошо.

– Ты обманываешь. Я вижу, что ты расстроена. У тебя глаза красные. Даша, не плачь! Я сейчас с ним поговорю.

– Ну, говори. Я слушаю, – раздается за спиной, и, обернувшись, я вижу Савелия. Храбрость Леши тут же сбивается, и он тушуется, прижимаясь ко мне. Я же на этом морозе почти не чувствую рук.

– Я где тебе сказал ждать меня, Воробей?

– Я ждала, но потом вышла. Я не сбегала. Честно.

– Даша плачет. Почему вы ее тут обижаете? Что за дела?! – Леша, точно маленький храбрый рыцарь, вступается за меня, а мне неловко. Я не хочу еще и ему проблем.

– Тон сбавь, дите. Как ты со взрослыми разговариваешь?

– Не обижайте ее! Дядя Савелий, Даша замерзла, почему вы не пускаете ее в клуб?!

– Леха, не лезь не свое дело.

– Мы женщин в Прайде не обижаем. Мне дядя Эдик еще говорил, что мы своих никогда не трогаем, а защищаем и любим. Уважаем их.

– А это не женщина, малой. Это крыса! Ее нужно обижать, она иначе не понимает. Мы давим крыс, Лешок, а не то они нас убивают, – говорит подошедший Соловей, и я вся сжимаюсь, за ним следом Ганс подтягивается, и теперь они все окружают меня, точно стая волков.

– В машину. Села в машину, быстро! – гремит Крутой и буквально заталкивает меня в салон. Мы быстро срываемся с места, пока в зеркало заднего вида я вижу уже не своих друзей или хотя бы знакомых. Что Соловей, что Ганс теперь мечтают о моей смерти. А я все еще держу этот проклятый волчий билет в руках.

***

– Не злись на Лешу, пожалуйста. Он просто дал мне куртку. Он еще ребенок.

Крутой молчит, сосредоточенно ведет машину, но я вижу, как он весь напрягся. О чем они там в кабинете говорили, я не знаю. Больше меня никто не посвящает в их дела.

– Я сказал тебе ждать внутри. Или сбежать рискнула?

– Нет. Я не сбегала никуда. Честно.

– Кто сжег твою конуру в общаге?

– Я не знаю.

– Знаешь, говори! Блядь, говори, Воробей, говори!

Ударяет по рулю со всей дури, а я дергаюсь. Боль в плече отдает прямо в голову, хотя кому теперь сдалась моя боль?

– А зачем? Что это теперь изменит, Савелий?

– От этого будет зависеть, как скоро ты сдохнешь.

Усмехаюсь, я уже наелась этих угроз, хватит.

– Так чего ты тянешь? Сделай это, вам всем станет легче. И тебе особенно, Савелий Романович. Валера тогда помешал, так бы ты уже давно избавился от меня, как и планировал, – говорю серьезно, а Крутой только кивает, а после поворачивается ко мне.

– Мне ничто не мешает повторить это снова, девочка. Ничто, и никакой Валера тебе больше не поможет. И вместо того, чтобы продолжать молчать, ты можешь назвать имя заказчика, но ты же, сука, делаешь только хуже! Всем нам, и себе в особенности.

Он не пугал, Крутой говорил абсолютную правду, и мы оба это понимали.

Валера спас меня от группового изнасилования. Савелию было плевать уже тогда, он отдал меня своим браткам и просто ушел. Он бросил меня на растерзание, он уже тогда отказался от меня.

Кажется, я понимаю это только сейчас окончательно. Я ничто для него, никакой ценности не представляю, и Крутой реально может повторить мое наказание, если я не начну говорить правду. Завтра, а может быть, сегодня, вот