Облик неизбежности - Виктория Павлова

— Это другое, — я помотала головой, избегая его взгляда.

— Почему? Я не понимаю. Объясни.

Он встал, обошел стол и остановился прямо передо мной. Надо мной. Он был повсюду в моей жизни, принимая за меня решения, оплачивая мои расходы, любя меня, считая, что делает мою жизнь лучше. Как и Виктор, он превращал мою жизнь в ад, потому что я тоже любила отца, но не хотела признаваться в этом самой себе. Боялась каждого его слова, понимая, что никогда не оправдаю его надежд.

Я мучительно пыталась подобрать слова.

— Потому что путешественник всегда может вернуться домой, а изгнанник — нет.

Папа нахмурился. Скрестив на груди руки, он растерянно покачал головой.

— Сейчас ты, и правда, изгнанник. Как и я. Но наш дом в Этерштейне. — Его словно осенила идея. — Ты говорила, что хочешь заниматься экологией, охраной окружающей среды. Поверь, как у королевы, у тебя будут почти безграничные возможности. Ты сама сможешь делать реальные вещи.

Хм, умно. Думает меня подкупить?

— В Этерштейне, — я сделала упор на слове. — Мне придется жить там. Уехать сейчас от тебя в колледж — бесполезная трата времени, ведь мы могли бы провести его вместе. Попытаться наверстать все, что упустили.

Я смешивала полуправду с ложью, и меня тошнило от каждого произнесенного слова. Хотя, по сути, я говорила именно то, что чувствовала. Так и случилось бы, если бы в моей реальности не было Виктора. Я сказала правду о своих чувствах. Всю, какая есть. Независимо от причин, я не хотела оставлять папу одного. Если эмпат живет в одном доме с человеком, который его любит, невозможно оставаться равнодушным.

Папино лицо исказила боль.

— Больше всего на свете я сожалею о потерянном времени, — глухо произнес он, — обо всем хорошем, что могло бы случиться с нами.

Глаза предательски защипало. Папа в два шага преодолел расстояние между нами, схватил меня в охапку и, как пушинку, подняв с дивана. На меня выплеснулась лавина таких ярких и сильных эмоций, что я захлебнулась в них, как в морской волне, кидающей в водоворот. Горькие сожаления омыли мощным потоком отчаяния, следом накатило бессилие и опустошенность, оставив привкус едкой горечи. Где-то на дне таились растерянность и волнение, стыдливо прячущиеся за признательностью. И во всем этом безобразии ярко сияла любовь, которая за прошедшие месяцы перестала стесняться саму себя, а готова была с гордостью заявить о своем существовании.

Что же я делаю? Я собираюсь разбить ему сердце.

— Я уверен, что мы сможем что-нибудь придумать, раз ты так беспокоишься обо мне, — расстроенно говорил папа. — Местный колледж не так плох. А когда тебе придется уехать в Этерштейн, чтобы стать королевой… что ж, я поеду с тобой.

Этого-то я и боялась. Но если он поймет, он поможет. Возможно, еще не поздно найти выход из положения?

— Я не поеду в Этерштейн, чтобы стать королевой, — пробурчала я ему в грудь. — Я поеду, чтобы отказаться. Это мое окончательное решение.

Папа замер, и я застыла. Его эмоции как глыбы, которые ворочает десятифутовая волна, ударяли так, что становилось больно. Я отстранилась, успев ощутить его досаду и горечь.

— Тереза, летом я планировал отправить тебя в Этерштейн. Поживешь в Холлертау, познакомишься с дедом. Посмотришь, что все не так страшно, как тебе кажется. У короля огромный штат сотрудников, которые ему помогают. Он управляет страной не один. У него есть помощники.

Я боялась поднимать глаза и не хотела продолжать разговор. Бесполезно. Он заключил сделку, и ставки слишком высоки. Ощутив горячую тяжесть его разочарования, я вырвала руку. Попыталась отступить, но уткнулась в диван.

— Знакомство с дедом ничего не изменит, — выдавила я. — Даже с помощниками я неподходящая кандидатура.

— Это вопрос времени, — заявил отец. — Маркиз — неподходящая кандидатура. Я готов помочь тебе, скажи только чем.

— Отпусти меня. Поддержи мой отказ.

Пришлось посмотреть ему в глаза, и мне не нравилось то, что я там видела. Холодное упрямство пополам с убежденностью, что я всего лишь капризная девчонка. Я чувствовала себя в ловушке, загнанной в угол дичью, уткой, взятой на прицел.

— Король тот, кто стоит на месте, как бы не горела земля под ногами, а не тот, кто удирает, — жестко сказал он.

Не очень-то это справедливо! Он же удрал двадцать пять лет назад. Келли учила меня, что исправлять ошибки каждый человек должен сам. Зачем вмешивать других?

— Я для вас как мячик в теннисе. Вы просто перекидываетесь мною для получения очков. Кто ловчее кинет!

Отец возмущенно выдохнул, а я убрала руки за спину, чтобы он не мог меня поймать.

— Тереза, у тебя неверное понимание ситуации. Ольденбурги правят Этерштейном с тысячи шестьсот пятьдесят девятого года, — отец гнул свое. — Это небольшая страна, но более трех миллионов подданных заслуживают уважения традиций. Сейчас ты последний представитель Ольденбургов Эттерских. Ты не можешь отвернуться от своего долга, у тебя просто нет других вариантов.

Камень в желудке разбился, разрушился, выжигая слизистую, вены и остатки здравомыслия. Я так разозлилась, что не могла вдохнуть. В глазах потемнело и свело скулы.

— Ты перечеркнул это право, когда отрекся от трона! И потом, когда отдал Келли. Я выросла в лесу, умею читать следы и различать птиц по пению. Могу смастерить силки и поймать кролика. Могу сплести из веток шалаш. Могу отправить тебя в нокаут пятью способами. Что-то из этого нужно королеве? Во мне больше от Эбертов, чем от Ольденбургов. И это твоя вина!

Я остановилась, когда закончилось дыхание. Горло саднило. Эхо крика все еще раздавалось в комнатах, когда я вывернулась из ловушки между отцом и диваном и выбежала из кабинета, распахнула входную дверь и ринулась по улице. Куда угодно, только подальше от ошалелых папиных глаз и его королевской расчетливости.

Я бежала и бежала, пока окончательно не сбилось дыхание, и не закололо в боку. Чуть не вырвало, когда попыталась ровно вдохнуть. Я упала на траву, и на секунду показалось, что больше не смогу дышать, что легкие сгорели, пытаясь прокачать через себя такое количество кислорода. Когда хрипы стали тише, я расслабилась и просто легла на газон, царапая его скрюченными пальцами. Отголоски эмоций отца отзывались эхом в сознании, перекликаясь между собой и сбивая