Училка и мажор - Маша Малиновская

Василина

Мне нужно подготовиться на завтра, поэтому после короткого совещания я решаю остаться на кафедре и закончить подготовку. Дома будет некогда, потому что я планирую с Пашей очень серьёзный разговор.

Но хочется есть, и мы с Ликой, ассистенткой декана, с которой познакомились перед совещанием и вместе сидели, спускаемся в кафетерий.

— Сидеть сегодня до восьми точно, — вздыхает она. — Надо бургер купить и оливьешку, что ли. Ты что будешь?

— Овощной салат возьму, — смотрю на этикетку на контейнере и вбиваю в приложение, считающее калории. Влезаю в норму, можно себе позволить, хотя и уже почти шесть.

— Я не обедала, только кофе с утра выпила, так что мне можно поплотнее, — хихикает Лика.

Прикольная она. Мы, конечно, только познакомились, но мне её открытость и дружелюбность импонируют. Я сложно схожусь с людьми, но с Ликой, очень может быть, получится подружиться.

Снова пишет Паша, обещая вкусный ужин и незабываемую ночь, шлёт целые строчки сердечек и сложенных в молитве о прощении ладошек. А я ещё больше злюсь, вспоминая про фото.

Отвечаю ему коротко, что буду занята долго, и пусть сам ест свой ужин и делает свою ночь незабываемой.

Но меня снова так разгоняет, что и поработать в тишине аудитории не получается. Не могу сконцентрироваться на текстах лекций, мысли ведёт. Голова будто горит. Я злюсь на Пашу, и решаю отложить подготовку на утро. Занятия с третьей пары, приеду к восьми и подготовлюсь спокойно.

Собираюсь, заглядываю к Лике попрощаться и вызываю такси.

По подъезду поднимаюсь с ощущением, что ломается нечто очень важное для меня. То, что было основой. Я даже замедляюсь перед квартирой. Глубоко вздыхаю, умышленно вызывая в голове воспоминания, как нам с Пашей было хорошо.

Как ухаживал. Улыбку его, поцелуи нежные. Как умолял с ним уехать, а когда я сомневаться начала, что не вывезу жизнь в Москве, то именно он убедил меня, что я смогу, что справлюсь, что я талантливая и упорная. Заставил поверить в себя.

Почему же всё стало рушиться?

Я открываю дверь ключом и вхожу. И застываю у порога, когда слышу доносящиеся из спальни тихую музыку и приглушённые смешки.

Сердце в груди замирает, а потом срывается вскачь. К щекам приливает жар.

Не может быть…

На деревянных ногах я иду в спальню. Сжимаю кулаки перед дверью, вдавливая ногти в ладони на секунду, а потом открываю.

В комнате стоят ярко включённые кольцевые лампы, светоотражающие зонты. А на кровати, на той самой кровати, на которой я сплю, среди разбросанных лепестков роз, позирует обнажённая девушка.

Та самая Ксюша, которая так восторгалась тем, насколько с Пашей легко работать.

Она как раз прогибается в спине, отставляя голую задницу, и прикрывает глаза, прикусив нижнюю губу, а Паша приседает и щёлкает затвором несколько раз.

— Отлично, детка, — хвалит её. — Давай теперь ножки в стороны. И взгляд! Больше порочности во взгляде!

Они меня даже не замечают сначала. А потом девушка меняет позицию и вдруг обращает внимание, что в комнате, кроме них двоих, есть ещё и я.

— Ой, — вскрикивает она и хватает моё покрывало, пытаясь прикрыться.

Паша тоже оборачивается и опускает фотокамеру.

— Малыш? — округляет глаза. — Я думал, ты задержишься. Решили немного поработать пока. Хоум съёмка.

Боже, он сейчас серьёзно? Поработать решили?

Эта голая девка трётся по моей постели и типа всё норм?

Не знаю, как мне удаётся удержать себя в руках. Внутри всё просто каменеет, и появляется ощущение, что я наблюдаю за ситуацией будто со стороны. Будто моё сознание возводит прозрачный, но плотный барьер между мною и происходящим.

Я ничего не говорю больше. Просто открываю шкаф, достаю чемодан и начинаю сгребать в него свои вещи. Без разбора, не складывая, а забрасывая как попало.

Паша что-то вопит на фоне про то, что он ничего такого не делал, и это просто работа. И что домашние съёмки — это просто такой жанр. И нет разницы, в студии ли он работал бы или дома.

— Есть разница, Паша. Для меня есть, — отвечаю на удивление спокойно. Будто эмоции в секунду вырубились.

— Куда ты пойдёшь? Куда, Вася? — он нависает рядом, пока я застёгиваю чемодан. — Ночью! Одна! В Москве! Под мостом ночевать будешь?

— Главное, чтобы подальше от тебя, — отрезаю и выхожу, захлопывая дверь.

И только в лифте по щекам начинают катиться слёзы. Горько, обидно, неприятно. Но вдруг я с удивлением замечаю, что не больно. В груди не печёт, не саднит, сердце рассерженно и гулко бьётся, но кровью не истекает. Будто выгорели чувства не сейчас, а раньше.

Только когда?

Не вспыхнуло и сгорело сейчас, а будто оказалось, что потухло раньше.