Слишком хорошая няня - Ашира Хаан

Александр подходит к окну и пытается там кого-то высмотреть.

Дина сажает зайца среди подушек в центре дивана, кладет ему поближе пульт от телевизора и хватает меня за руку.

— Что ты хочешь? — шепотом спрашиваю я.

Она мотает головой, улыбается и тянет меня из комнаты.

А мне интересно дослушать, чем кончится общение Александра с курьером. Потому что тот как-то совсем жестоко тупит.

— Да, набережная Грибоедова, девять! Это мой адрес. Нет, в арку вам не надо. Выйдите на улицу. Вышли? Что вы видите? Вы снаружи арки? Она перед вами? Вы видите справа супермаркет? Нет, я же говорю, в арку не надо.

Чем дальше, тем спокойнее становится голос Александра. Смотрю на него с удивлением. Я обычно наоборот — к этому моменту уже раздражаюсь, а потом начинаю орать.

— Вы видите арку перед собой? А магазин справа? А железную дверь справа от магазина? Да, это нужный вам адрес, все верно, Грибоедова, девять. Нет, через арку вы не попадете ко мне.

Этот мужчина умеет быть терпеливым. Ставлю ему плюсик и иду за Диной.

Она приводит меня в свою комнату.

Здесь намного уютнее, чем в той части квартиры, которую я успела увидеть. Желтые обои, мебель из светлого дерева, легкие занавески цвета первой листвы — даже в питерском ноябре кажется, что в комнату заглянуло летнее солнце.

Кровать под белым балдахином, письменный стол, стеллажи с книгами, диван, заваленный игрушками, мягкий ковер на полу — все очень гармонично и спокойно, никаких ядовито-розовых оттенков «для маленькой принцессы». Или девочки начинают хотеть жить в домике Барби лет с десяти?

Ох, я совсем не знаю…

Никогда не имела дела с маленькими детьми. У меня есть брат, но — старший.

Чем вообще интересуются дети в пять лет? Во что играют? Что читают? Что умеют? Что едят, в конце концов!

Сумасшедшая затея — сделать меня няней.

Кроме гугла, у меня никакой информации о детях.

Кстати, домик Барби тут все-таки есть. Роскошный трехэтажный особняк выше головы Дины… был. Потому что сейчас он безжалостно смят, будто на него наступила Годзилла. Из-под обломков торчит голова Кена с белозубой улыбкой.

— Что с ним случилось? — спрашиваю я Дину, которая прижимается к моему боку.

Она прячет лицо и что-то невнятно бормочет.

— Что ты говоришь? — я присаживаюсь на корточки и ставлю ее перед собой. — Я не понимаю. Кто это сделал?

Она смотрит на меня, не по-детски кусая губы и явно сдерживая слезы.

А потом опускает голову и говорит второе слово, которое я от нее вообще слышу:

— Мама…

9

Теперь я совсем иначе смотрю на эту квартиру.

Отколотый абажур, вспухшие на лакированной поверхности стола горелые пузыри, густо-бордовое пятно на ковре, глубокие царапины на паркете… Все это поначалу не замечаешь, принимаешь за признаки обычной жизни с маленьким ребенком, который разбил, поцарапал, опрокинул — ну не беда, станет постарше, тогда и ремонт можно сделать.

А теперь я подозреваю, что причины могут быть не в детских шалостях.

Этот кукольный домик выглядит так, как будто на него упал кто-то взрослый.

Раздается звонок в дверь, и я слышу, как Александр разговаривает с курьером. Значит, нашел, справился. Иногда я думаю, что Санкт-Петербург — это такой специальный ад для курьеров, куда они отправляются, если медленно доставляли заказы в нормальных городах.

Когда половину ночи ты просто не можешь попасть из одной части города в другую, когда с одной стороны дороги одна улица, а с другой — другая. Когда в одной парадной квартиры 1-2-3-4-5-166-50-51-52, а в другой 20-21-22-14-87. Когда на втором этаже длинный коридор идет от черной лестницы до лифта, а на третьем — разделен пополам стеной.

В некоторых квартирах — бывших коммуналках, соединенных заново, как у Александра, бывает две двери с разными номерами квартир, а некоторые квартиры соединены из разных кусков коммуналок.

— Лара? — Александр заглядывает в детскую. — Давайте я вам покажу вашу комнату.

— Мою комнату? — удивляюсь я. — Но, Александр…

— Да, мы договорились, я помню, — раздраженно отвечает он. — Однако вам нужно место, где вы будете оставлять свои вещи, переодеваться и ночевать, когда это понадобится.

Мы проходим мимо приоткрытых двойных дверей, и я бросаю туда любопытный взляд. Похоже, это хозяйская спальня. Но в ней сейчас разруха: матрас стоит у стены, ламели кровати наполовину разобраны, с потолка на проводах свисает световая панель.

Где же тогда ночует сам Александр?

Гостевая комната оказывается довольно уютной, хоть и безликой: двуспальная кровать с покрывалом фисташкового цвета, шкаф для одежды, телевизор, письменный стол и даже небольшой диванчик у окна, выходящего на набережную канала.

Пожалуй, я бы не отказалась пожить тут недельку-другую.

Только без условия присмотра за маленьким ребенком с психологической травмой.

— Тут уютно, — говорю я Александру. — Спасибо.

Он снова морщится, словно даже моя вежливость ему поперек горла.

— Идемте ужинать, — говорит он. — Еду уже привезли.

Александр снял пиджак и галстук, оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами. Руки у него мощные, покрытые темными волосами, на запястье золотые часы, а на правой руке — отчетливый след обручального кольца, словно он носил его много лет и только недавно снял.

В тапочках и в роли домашнего хозяина, раскладывающего еду из коробок по тарелкам, он выглядит вовсе не таким грозным.

— Вы будете ризотто или лазанью? — спрашивает он, взвешивая в руках две тарелки. — Есть еще баклажаны с сыром и брускетты.

— Ризотто подойдет, спасибо, — говорю я, забирая тарелку.

Перед Диной, которая без возражений устроилась за столом — ну просто золотой ребенок! — стоит тарелка с картошкой фри и сосисками. Она смотрит на них без энтузиазма. Даже вилку не берет, просто смотрит. И косится в мою сторону.

— Не хочешь это? — спрашиваю я ее вполголоса.

Она смотрит на меня жалобным взглядом и мотает головой.

— Яблоко?

Она снова мотает головой.

— Йогурт?

Снова мотает и опускает взгляд в тарелку.

— Скажите, Александр, — говорю я уже громче. — А чем мы Дину будем кормить? И как?

— В смысле, как? — хмурится он, приподнимаясь со стула. — Я не знаю. Она опять не ест? Давайте достану фруктовое пюре.

Дина мотает головой так, что светлые кудряшки разлетаются в разные стороны.

Александр медленно садится обратно и смотрит на дочь с такой растерянностью, что у меня щемит сердце от того, что этот могучий и властный мужчина бессилен перед упрямством маленькой девочки. Тут он не может никого запугать, убедить, купить, переспорить.

Она не хочет