Секунда между нами - Эмма Стил

Что все это значит?

Мне больно.

Я оборачиваюсь и вижу девушку невысокого роста, с красивыми, широко расставленными глазами и волосами песочного цвета, собранными в хвост. Это Хилари.

Вчера я был на ее свадьбе.

Я имею в виду – в реальном мире.

– Привет, – улыбается ей Дженн и берет сумку и синее пальто из шкафчика. – Ты закончила?

– Наконец-то, – отвечает Хилари, плюхается на скамейку и смотрит на Дженн. – Это был тот еще денек, а я ведь должна была уйти час назад. Ну ладно, теперь мы свободны и можем насладиться Рождеством, да? – Она снимает брюки. – Пора уже напиться как следует!

В этом вся Хилс. По крайней мере, такой она была раньше.

– Точно! Мы это заслужили. – Дженн снимает с головы повязку, которая держит волосы.

Она надевает куртку, закидывает за плечи рюкзак, достает велосипедный шлем и запирает шкафчик. Дженн уже собирается уходить, но Хилари ловит ее взгляд:

– Слушай, Дженн, я хотела кое-что спросить…

Дженн смотрит на нее, держась за дверную ручку.

– Ты уже получила ответы из больниц в Сиднее?

Дженн открывает рот, чтобы ответить, но затем снова закрывает. Наконец произносит:

– Да… На самом деле из обеих прислали приглашения.

– Да ты что? Это так здорово! Когда ты едешь?

Секунду помолчав, Дженн отвечает:

– Ну… Я, наверное, не поеду.

– Что?! Ты серьезно? – в ужасе восклицает Хилари. – Но ты же так хотела! Ты ведь мечтала об Австралии!

Я ничего не понимаю. Она никогда мне об этом не рассказывала. Даже не упоминала ни разу, что хочет работать за границей.

Дженн улыбается, стоя у открытой двери.

– Мечты меняются, – отвечает она и с загадочным видом переступает порог. – С Рождеством, Хилари.

Хилари ерзает на скамейке:

– Ты с кем-то встречаешься? Я так и знала! Это тот самый парень из паба? Ну, давай рассказывай!

Но Дженн, фыркнув, выходит за дверь. Я проскальзываю следом за ней.

На улице кромешная тьма и жуткий холод, особенно сильно ощущаемый после тепла в больнице. Я весь продрог в своей кофте. Удивительно, что я вообще чувствую холод. Все это ужасно реалистично. Именно так, как и было бы на самом деле.

Дорожка посыпана гравием. Я помню, что снег в том году выпал и сразу растаял, оставив на Рождество только ледяные коричневые холмики по всему городу. Снег в Эдинбурге никогда не лежит долго. Все это сейчас кажется таким далеким. Я шагаю за Дженн к велопарковке, чувствуя себя преследователем и защитником одновременно.

– Дженн! – кричу я ей в спину, но она подтягивает повыше лямки рюкзака и продолжает целенаправленно двигаться вперед.

Мне так одиноко. Во тьме проступают белые больничные корпуса, напоминая декорации из футуристического фильма. В каждом окне горит свет, фонари освещают дорожки между зданиями. Я всегда думал, что больница – странное место для работы. Это другой мир, где день и ночь сливаются в непрерывный поток. Пациенты поступают постоянно, время от времени кто-то выписывается. В этих стенах бесконечный цикл рождения, смерти и того, что между ними. Все это никогда меня не привлекало, даже отталкивало. Меня начинает мутить от одной мысли, что людей там обследуют, прикасаются к их коже и бог знает к чему еще. Но Дженн не такая. Она счастлива, помогая людям. Это ее призвание.

Тогда почему она все бросила?

На велопарковке она останавливается у черного с желтым велосипеда и начинает возиться с замком. У нее за спиной из ниоткуда возникает какая-то фигура. Она резко оборачивается, в глазах тревога. Но потом ее губы растягиваются в улыбке, во взгляде читается узнавание.

– Что ты тут делаешь?

Я оборачиваюсь и вижу «другого» Робби. Он стоит рядом со мной с цветочным горшком в руках. На верхушке растения пылает рубиновый цветок.

– Я решил встретить тебя после работы и проводить домой, – говорит он, улыбаясь во тьме. На нем черная шапка, объемная водонепроницаемая куртка, а щеки раскраснелись от ветра. Он выглядит будто сноубордист, катающийся по Эдинбургу с цветком в руках.

– Но ведь уже поздно, – произносит она. – В это время ты должен быть пьяным и смотреть «Парк юрского периода».

Кажется, она искренне сожалеет, что доставила ему неудобства, – ей всегда не нравилось беспокоить других людей.

Он переминается с ноги на ногу и выглядит растерянным, будто не может подобрать слова.

– Ну, сегодня я уже много времени провел с семьей. Вот подумал, почему бы не сменить обстановку.

– Сменить обстановку… – повторяет она.

– Ну да.

Она с недоумением смотрит на цветок, приподняв бровь.

– Да, кстати, – спохватывается он, как будто только вспомнил о своей ноше, – это тебе. От мамы.

– Ты серьезно? – оживляется она, и ее глаза загораются от радости. – Это так мило! Люблю пуансеттию.

– О, вот оно! – кричит он, задрав голову к небу. – А я всю дорогу, пока ехал на велике, не мог вспомнить название.

– Погоди, ты ехал на велосипеде с этим горшком в руках?

– Ага, я за ужином немного выпил. Решил, что не стоит садиться за руль в таком состоянии.

Я замечаю, что он опирается на серебристый велосипед.

– Ты такой чудак, – говорит она, прищурив глаза.

– Да и ты, Дженнифер Кларк, не совсем нормальная, – с нежностью отвечает он. – Провести Рождество в одиночестве!..

– Только сочельник! – уточняет она, подняв палец. – Я работала, не забывай.

Он закатывает глаза.

– Да-да. Я помню, что ты лучше меня, – говорит он совершенно беззлобно, глупо при этом улыбаясь. – Как бы там ни было, – продолжает он, поежившись, – здесь страшный дубак. Поехали отсюда!

Она подкатывает к нему свой велосипед с таким видом, словно до сих пор не может поверить, что он здесь.

Провожая их взглядом, я раздумываю, смогу ли отправиться за ними. И бегу по асфальту мимо припаркованных машин, вдоль поросшей травой обочины. Но через какое-то время они вдруг растворяются во тьме прямо передо мной, и я чувствую, что тоже растворяюсь и исчезаю. В голове крутятся ее слова, произнесенные в раздевалке: об Австралии и о том, что она отказывается там работать. И вдруг меня осеняет: Дженн отказалась от переезда на другой материк ради меня.

Ради меня она отказалась от другой жизни.

Когда у меня в голове снова начинает стучать, я смотрю вниз и вижу на земле ярко-красный лепесток от пуансеттии, которую я ей подарил. «Это рождественская звезда», – скажет Дженн, прежде чем водрузить горшок на кухонный подоконник.

То было незабываемое Рождество.

Эта мысль обожгла меня.

О боже!

Нет… нет… нет…

Шесть

2002

РОББИ

В небе взрываются красные искры. Фейерверки.

Снова темнота. Пронизывающий холод.

Я в кромешной темноте, если не считать огромного костра впереди.

Оттуда доносятся гудение и треск, языки пламени поднимаются в ночное небо, и запах дыма проникает в мой нос.

Снова эта пульсация в голове. Я прижимаю ладони к вискам.

И вдруг страшная мысль волной обрушивается на меня.

Вся жизнь проносится перед ее глазами.

Из моей груди вырывается стон, грудь пронзает такая боль, словно кто-то с силой давит на нее. Все вдруг кажется каким-то сюрреалистичным. Этого просто не может быть.

Или может?

Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне: может.

Наверное, грузовик занесло на льду и он выехал прямо на нашу полосу. Она увидела, что он несется прямо на нее, и решила, что сейчас умрет. И теперь вновь проживает моменты своей жизни. Черт! Я слышал о таких вещах – это называется «околосмертные переживания». Околосмертный опыт.

Да, точно.

Но почему я тоже вижу все это?

Вот дерьмо…

Я пытаюсь выровнять дыхание.

Надо остановить это. Если получится разбудить Дженн и вытащить нас из ее воспоминаний, то, может, я смогу перестроиться вправо, на другую полосу. Влево нельзя – там бордюр, стена, а дальше дома – верная смерть.

Но если мы застряли где-то между временами, откуда мне знать, что все может вернуться на круги своя? Откуда мне знать, возможно ли вообще что-то изменить?

У меня кружится голова, подкатывает тошнота.

Нужно найти ее, срочно.

Я пробираюсь вперед, то и дело спотыкаясь.