Как профукать праздник. Влюбиться в виновника - Екатерина Мордвинцева

Для нас он стал днём, когда мир рухнул.

Когда мы подъехали к дому Кристины, я помогла ей выйти из машины, отдала пакет с вещами.

— Ты как? — спросила я. — Голова не кружится?

— Немного, — призналась она. — Но я в порядке. Правда.

— Ты будешь одна?

— Мама приедет, — сказала Кристина. — Я ей позвоню, скажу, что меня выписали. Она приедет.

— Хорошо, — я обняла её. — Я позвоню тебе, как только что-нибудь узнаю.

— И я позвоню, — она обняла меня в ответ, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Оль, мы справимся?

— Справимся, — сказала я, хотя сама в это не верила. — Мы справимся.

Она кивнула, вытерла глаза, и пошла к подъезду. Я смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась за ней, потом села обратно в машину.

— На Юго-Западную, — сказала водителю. — Я покажу адрес.

Он кивнул и тронулся.

Дорога домой заняла около получаса. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, что всего сутки назад мы с Кристиной ехали в аэропорт, полные надежд и планов. Сутки. Всего одни сутки. И за это время наша жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это когда самолёты не пропадали, когда Новый год был праздником, а не днём траура. «После» — это сейчас. Это пустота внутри. Это страх, который не отпускает ни на секунду.

Дома меня встретила тишина.

Квартира была тёмной, холодной — я не успела включить отопление перед отъездом. На кухне на столе стояли нетронутые продукты, которые я купила для новогоднего стола, который так и не состоялся. На холодильнике висела открытка, которую мне подарили девчонки на прошлый Новый год — смешная, с фотографией всех нас вместе.

Я смотрела на неё и не могла оторвать взгляд.

Вот Маша — вечно активная, всегда в движении, всегда с улыбкой до ушей. Вот Женя — решительная, острая на язык, но такая надёжная, такая верная. Вот Даша — тихая, спокойная, с её добрыми глазами и мягкой улыбкой. Вот Кристина — вечно недовольная, но на самом деле самая заботливая из нас. Вот Инга — деловая, серьёзная, но с ней всегда можно было поговорить по душам. Вот Лера — весельчак и заводила. Вот я.

Семь подруг.

Три улетели.

Остальные остались.

И теперь эти три — в списке пропавших без вести.

Я отвернулась от открытки, не в силах больше на неё смотреть. Скинула куртку, прошла на кухню, включила чайник. Руки двигались автоматически, тело жило своей жизнью, а мысли были где-то далеко — над океаном, вместе с ними.

Чайник закипел. Я заварила чай, взяла кружку и села за стол. Телефон лежал рядом, экраном вверх, и я смотрела на него, зная, что рано или поздно придётся сделать то, чего я боялась больше всего.

Позвонить родителям подруг.

Я взяла телефон, открыла контакты и нашла номер мамы Маши. Пальцы зависли над кнопкой вызова.

Я не знала, что скажу. Не знала, как подберу слова. Не знала, как сообщу матери, что её дочь — её Маша, её солнце, её гордость — находится на борту самолёта, который пропал над океаном.

Я нажала вызов.

Гудки. Один, второй, третий.

— Алло? — голос Татьяны Ивановны, мамы Маши, звучал бодро, по-праздничному. — Оленька? С Новым годом, дорогая!

— Татьяна Ивановна, — мой голос дрогнул. — С Новым годом.

— А ты чего не улетела с девчонками? Маша говорила, вы все собирались. Случилось что?

— Случилось, — я сжала кружку с чаем, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. — Татьяна Ивановна, вы… вы смотрели новости?

— Новости? — в её голосе появилось беспокойство. — Нет, мы вчера до двух ночи за столом сидели, потом спать легли. А что случилось?

Я закрыла глаза.

— Татьяна Ивановна, самолёт, на котором летели Маша, Женя и Даша… он пропал.

Тишина.

Такая долгая, такая тяжёлая тишина, что я слышала, как бьётся моё сердце.

— Как пропал? — голос Татьяны Ивановны изменился — стал тихим, осторожным, будто она боялась спугнуть какую-то хрупкую надежду. — В смысле — пропал?

— Не вышел на связь, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало. — Потеряли с радаров. Сейчас идут поиски.

— Потеряли с радаров… — повторила она. — Это как? Самолёты же не теряются просто так. Это же не игрушки.

— Я знаю, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я знаю, Татьяна Ивановна. Но пока никакой информации. Поиски только начались.

— Оленька, — её голос задрожал. — Оленька, а что говорят? Они найдут их?

— Найдут, — сказала я, и эти слова обожгли горло. — Обязательно найдут.

Я не знала, верю ли я в то, что говорю. Но я не могла сказать ей правду. Не могла сказать, что самолёт исчез над океаном, что обломков не нашли, что шансов с каждым часом становится всё меньше.

Я не могла.

— Мы сейчас приедем, — сказала Татьяна Ивановна. — Мы с отцом Маши. Мы должны быть там, где…

— Да, — сказала я. — Приезжайте. Я сейчас позвоню остальным родителям. Соберёмся все вместе.

— Да-да, — она говорила быстро, нервно. — Я позвоню Жениным родителям. И Дашиным. Мы все приедем. Мы должны быть вместе.

— Да, — я чувствовала, что сейчас разревусь, и изо всех сил сдерживалась. — Я вас жду.

Я сбросила вызов и уронила телефон на стол.

Слёзы потекли сами — горячие, солёные, безудержные. Я закрыла лицо руками и плакала, плакала впервые за эти сутки. Плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о нас — о том, что не успели, о том, что остались. Плакала о Кристине, которая лежала в больнице. Плакала о себе — о том, что не знаю, как жить дальше.

Я плакала, пока слёзы не кончились. Пока не осталась только пустота — выжженная, безмолвная, бесконечная.

Потом я встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные волосы. Я выглядела так, будто меня переехал поезд. Наверное, так оно и было. Только поезд назывался «жизнь», и он не остановился после того, как переехал.

Я взяла телефон и набрала Ингу.

— Оля? — Инга ответила сразу, будто ждала звонка. — Как ты? Как Кристина?

— Кристину выписали, она дома. Я тоже дома, — я присела на диван. — Инга, я звонила маме Маши. Они с отцом приедут. Я сказала, что мы соберёмся.

— Хорошо, — голос Инги был ровным, собранным. — Я тоже приеду. Оля, я смотрела новости. Они ничего не