Пепел Элларии - Джулия Фокс

— Я не буду этого делать, — сказала я, отступая к дверям Храма. — Я не стану вашим палачом! Я ведьма, я должна созидать!

Я подняла взгляд на Каина. Он стоял в стороне, и его безмолвие давило на меня сильнее, чем крики Одержимого.

— Ты знал, что так будет, — прошептала я ему, чувствуя его ледяное спокойствие через узы. — Ты знал, что я сломаю его!

Он не ответил. Но глубоко внутри, там, где наши души соприкасались, я почувствовала мимолётный отклик — горькую уверенность человека, давно привыкшего выбирать между плохим и очень плохим.

Глава 7. Каин

Я чувствовал её присутствие каждый божий день.

Связь не давала забыть о ней ни на минуту. Иногда она затихала, становясь тусклым фоном, как гул далекого прибоя, но стоило Эвелин провалиться в воспоминания, видимо, о неудачном ритуале или о своём прошлом — и её эмоции возвращались ко мне ледяным шквалом.

Вина. Гнетущая, липкая тревога. Страх. Боль. Особенно — по вечерами.

Это мешало. Я привык держать разум стерильно чистым, тем более в Храме. Холодным. Пустым. Но теперь в моём сознании постоянно пульсировало чужое эхо. Её эхо.

Я стоял на верхней галерее, наблюдая за тренировкой учеников. Клинки Пустоты в их руках вспыхивали короткими чёрными росчерками, разрезая морозный воздух. Рэйгар, стоявший рядом, долго молчал, прежде чем спросить:

— Она всё ещё там?

— Да.

Мне не нужно было уточнять, где именно «там». Связь рисовала чёткую картину: Эвелин заперлась в одной из малых лабораторий, пытаясь отгородиться от реальности запахом сухих трав.

— Плохо? — Рэйгар покосился на меня.

— Она считает себя убийцей.

— Это пройдёт.

— Для неё — нет, — я покачал головой. — Ведьмы смотрят на души, как на священный дар. А она увидела, как этот дар рассыпается от её собственного касания.

Рэйгар тяжело вздохнул.

— Она боится нас, Брат. Инквизиция использовала её как экспонат, а мы... мы выглядим для неё не лучше. И она потеряла всех, кого знала. Осторожнее с ней.

Я ничего не ответил и направился вниз, в жилые сектора. Вечерний свет золотил каменные плиты, делая Храм чуть менее мрачным, но стоило мне толкнуть дверь лаборатории, как это иллюзорное тепло исчезло.

Эвелин сидела у стола. Перед ней лежала старинная книга в потрёпанном переплете, но она не читала. Её взгляд был прикован к собственным рукам, замершим над пергаментом.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Привыкай к этому чувству, — я закрыл дверь.

— Это унизительно, — она наконец подняла голову, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь. — Ты чувствуешь каждый мой вздох. Каждую мысль. Ты как надзиратель, который поселился у меня в голове.

— Поверь, я тоже не в восторге от твоих терзаний, — я подошёл к столу. — Человек на столбе всё равно был мёртв. Ты просто сократила его агонию.

Эвелин резко встала, и стул скрежетнул по камню.

— Ты говоришь это так спокойно! Для тебя это просто сухой счёт. Ещё один Одержимый, ещё одна пометка на полях. Но я... — она запнулась, и её голос дрогнул. — Моя мать была в Ковене. Она учила меня, что магия — это песня жизни. Она спасала целые деревни от мора. А я... я превратилась в смерть.

Я заметил, как её пальцы судорожно сжались на краю стола. Через связь я уловил не только гнев, но и глубокую, невыносимую тоску по миру, где ведьмы варили зелья от простуды, а не выжигали души.

— Твой мир сгорел, Эвелин, — жёстко сказал я. — Инквизиция была лишь началом. Теперь у нас нет роскоши быть «добрыми».

— И поэтому вы решили использовать меня? — она сделала шаг ко мне, и я ощутил, как её раздражение смешивается с моим собственным. — Жнецы... Вы ведь те же инквизиторы, только в других масках. Те заперли меня, потому что боялись, а вы вытащили, потому что вам нужен инструмент. Вы не спасли меня. Вы просто сменили владельца.

— Нам нужен шанс, — я прислонился к стене. — Ты спрашивала, что стало с королевствами? Большинство из них — это руины. Те, что остались, держатся только потому, что частично забыли старые обиды перед лицом Разлома. Мы отступаем. Медленно, город за городом. Леса кишат тварями, а люди сходят с ума прямо в своих постелях.

Я увидел, как она побледнела. Ощущение масштаба катастрофы наконец начало доходить до неё.

— Значит... вы проигрываете? — прошептала она.

— Мы держимся. Пока. Но без того, что умеешь ты — у нас нет будущего. Только постепенное угасание.

Эвелин долго смотрела на меня. Впервые в её взгляде не было чистой ненависти — только тяжёлое понимание.

— Ты постоянно чувствуешь это, да? — вдруг спросила она.

— Что именно?

— Эту усталость. Она в тебе осела.

Я промолчал, но связь выдала меня вместо слов. Глухая, многолетняя усталость человека, видевшего слишком много смертей. Эвелин потянулась ко мне, будто хотела коснуться моей руки, но тут же отдёрнула её.

— Я не умею сражаться так, как вы, — сказала она, и в её голосе прорезалась сталь. — Но не думай, что я беспомощна. Моя мать учила меня не только магии. В Ковене знали, как защитить своё право на жизнь.

Она быстро и неуловимо схватила со стола короткий нож для трав и провернула его в пальцах с ловкостью опытного бойца. Это была мышечная память.

Я чуть приподнял бровь под маской.

— Значит, Ведьма умеет кусаться?

— Если меня прижмут к стене — я вырву сердце любому, — она вонзила нож в стол. — Но я не буду убивать тех, кто просит о помощи. Слышишь меня? Больше никаких «экспериментов» на людях. Я не стану вашей марионеткой.

Я смотрел на нож, дрожащий в дереве.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда мы выйдем за пределы Храма, — сказал я, отталкиваясь от колонны. Раздражение прокатилось по моим мыслям. Как она может отстаивать честь в таких условиях?

Разговор в лаборатории затих, оставив после себя горький привкус. Эвелин снова сгорбилась над книгой, но я видел, что строчки для неё — лишь серые пятна. Мысли её блуждали в лабиринтах прошлого, а связь между нашими душами показывала это с беспощадной