Несовместимость - Илана Л

Раздалась телефонная трель. Я сбросила знакомую мелодию и несмело встала. Снова поправила цветы и погладила холодный, белый камень. Беззвучно взирала на него, впитывая каждое колебания ветра и игру солнца. Меня колотило и трясло. Мучительный, невыносимый выбор когтистыми лапами сжимал сердце.

– Пока, доченька, – заставила сделать себя пару шагов назад и, не оглядываясь, направилась к воротам кладбища.

Кровь стучала в висках, когда снова зазвонил телефон. Рука дернулась, но перезванивать Роме не имело смысла. Он увидел меня, и пошел навстречу. Я на секунду застыла, а потом аккуратно ладонями начала стирать остатки слез.

– Хорошо, когда лучшая подруга жены работает рядом. Сразу узнаешь о каких -то мифических делах, – вроде бы спокойно произнес он. И даже улыбка коснулась губ, только глаза смотрели настороженно.

Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, я прятала руки в карманах пальто, а Рома сжимал сотовый.

– Привет, – наконец-то выдавила я.

– Могла бы предупредить, что поедешь... – последнее слово Рома будто намеренно опустил и посмотрел в сторону, куда вела тропа, – я бы тоже...

– Я не собиралась...Прости... – замолкла, – прости... – еще раз повторила и потянулась рукой к его щеке.

Рома подхватил руку, переплетая с его горячими пальцами. Другой – сжал переносицу.

– Ты почему плакала? – нахмурился он. Притянул к себе за плечи, вглядываясь в лицо.

Я замерла в его руках. Не хотела говорить, вот так с обрыва огорошивать, да и не место для серьезных разговоров, только знала, что тянуть нельзя. Можно дотянуть, а потом труднее и труднее будет...

– Я хотела поговорить с тобой...

Рома наклонился и поцеловал, прижимая рукой за затылок.

– Слушаю, – с легкой улыбкой в голосе, сказал он и сильнее запахнул на мне пальто, застегнув на пару верхних пуговиц.

– Я беременна, Ром, – выдохнула в голос.

И земля не покачнулась, и ничего вокруг не остановилось. Мы оба дышали, как и прежде. Только так странно друг на друга смотрели.

Горьковатый страх сменился ужасом. На виске пульсировала вена, было видно, как менялся Ромин взгляд.

– Ты же понимаешь, что это значит? – мой вопрос пронесся эхом, вызывая нервную дрожь. Чувствовала, как проклятущие слезы рвались наружу, – мы не имеем право рисковать, – почти шепотом произнесла я, боясь сказать это в полный голос.

Рома сильно стиснул губы и сам того не осознавая сжал до хруста мою ладонь.

– Нет! – решительно, оглушающе сообщил он. Странный холод внутри живота поднимался.  Я вздрогнула, когда услышала более спокойное: – Мы сейчас поедем к врачу и с ним поговорим, – Рома обнял меня за талию и положил руку на живот. Теплую, сильную, ласковую. Его касания и медленные поглаживания обрушились на меня снежной лавиной. И я скривилась, будто от удара пощечины.  

– Ничего нового нам не скажут, – я втянула воздух, зажмурилась и сильно обвила его за шею. – Не даст он никаких гарантий. Понимаешь, любимый? – шептала я на ухо. – Врач скажет, что бессмысленно что-либо прогнозировать. И ребенок может родиться больным.

– Не здоровый ребенок не приговор и не конец света, – оторвав мои руки, крепко держа запястья, Рома впился колючим взглядом, укоряя меня.

А меня укорять и не надо, у самой неприятная дрожь прошла по спине. Я хлестала себя словами.

– Не приговор, – не спорила я, – а если все закончится иначе? Что тогда?

Рома резко втянул воздух, но с осторожностью повторил:

– Надо поехать проконсультироваться.

И потянул меня к выходу.

Его машина стояла недалеко от ворот. Он щелкнул брелоком, открыл с моей стороны переднюю дверь автомобиля.

Ничего больше не сказав, я села на сидение, уткнулась лицом в ладони. Невыносимая боль разрывала грудную клетку, и опустошенность драла легкие.

Опустившись на колени около меня, Рома притянул мою голову к своей груди, как бы защищая от отчаяния, словно стараясь забрать его себе. Только разве от этого нам станет легче?

– Мы справимся, слышишь? – надломлено, хрипло, отрывисто пробормотал он, сильнее сжимая мою голову руками, ногтями впиваясь в волосы. – Люблю тебя, – его голос прозвучал уже приглушенно, оттого что губами уткнулся в районе уха, покрывая кожу поцелуями.

Я кивала, невпопад отвечая на ласки, только крепко зубами вцепилась в его ключицу и глотала тихие, едкие слезы.  Мы раскачивались вместе с Ромой, сидя на обочине, оба понимая, что каждое промедление – как проявление слабости. Мимолетная отсрочка только еще больше лишает нас кислорода, и грудь сжимает тисками. Словно кто-то связал по рукам и ногам и немилосердно всадил сразу десяток ножей и теперь поворачивает всеми одновременно, разрезая живую плоть.