Сколько стоит любовь? - Стефани Лоуренс

– Несправедливо?

Его ладонь распласталась на ее голом животе, надавила, скользнула ниже…

– Несправедливо по отношению к кому?

Она вынудила себя поднять веки и взглянуть на него. Но он на нее не смотрел. Наблюдал, как его рука ныряет под сорочку, как пальцы ищут и находят короткие черные завитки, гладят, нежно играют, чуть надавливают…

И гладят ее уже набухшую и влажную плоть, жаркую и тесную…

Дерзко раздвинув ее бедра, он проник внутрь одним пальцем… И только тогда взглянул в ее лицо.

– Несправедливо по отношению к нам. К тебе и ко мне, – объяснил он, продолжая ее ласкать. И проник глубже: она вздрогнула и закрыла глаза.

Почувствовала, как он наклонился ниже, как дует на ее ноющий сосок.

Его губы сомкнулись на крохотной горошинке. Он стал сосать, и она никак не могла сглотнуть.

Только схватилась за его плечи и держалась, держалась, пока он предавался наслаждению и уносил ее с собой.

Она жаждала наброситься на него, накричать, объяснить, что он не прав, что нет никаких «нас»… но он был прав.

«Мы» были и есть… и, наверное, будут.

Как бы она ни старалась это отрицать, он все знал. И она тоже. В страсти они не только похожи, но и каким-то образом связаны. Неразрывно.

Он отбросил ее рубашку.

Тяжело дыша, она лежала на смятом покрывале и наблюдала, как он рисует чувственные арабески на ее разгоряченной коже.

– Это…

Он провел ладонью от груди до талии, к изгибу бедра и полюбовался ее беспомощным откликом.

– Именно это восхищает меня, связывает, ослепляет. – Его губы дернулись в самоуничижительной усмешке. – Даже командует мной.

Она тихо охнула.

– Красота… – он повернул руку и провел тыльной стороной ладони по ее животу, отчего ее дыхание пресеклось, а нервы дрогнули, – преходяща, мы оба понимаем, и нет гарантии, что она не исчезнет сейчас или завтра. Но это… – он провел ладонью по ее груди, и она вздрогнула, – это обещание вечного блаженства.

Их взгляды встретились, и то, что она прочла в его глазах, заставило ее сердце замереть. Так вот что он испытывает к ней и думает о них обоих!

– Я люблю в тебе женщину. И поклоняюсь богине. Не ослепительной внешности, а той женщине, что скрыта внутри. С ней я сливаюсь, с ней мечтаю соединить свою жизнь, с ней мечтаю провести остаток лет.

Немного помолчав, он прижался жарким поцелуем к местечку чуть пониже ее пупка.

, – Вот чего я жажду. Кому служу. В ком нуждаюсь. Эта женщина способна сделать меня цельной личностью.

Его губы вновь коснулись того же места, и она закрыла глаза, словно пытаясь защититься от слов, проникших в самое сердце, от бурлящих ощущений, которые вызывали его губы, огненным клеймом обжигающие чувствительную кожу.

Потом его губы утонули в завитках венерина холмика, он снова развел ее бедра и…

– О Боже, Диллон! – едва не вскрикнула она, но стиснула зубы, помня, что ее могут услышать. И беспомощно застонала, когда он накрыл ноющий бугорок губами и стал обводить языком.

Впившись зубами в кулак, заглушая собственные стоны, она вцепилась в его волосы и бесстыдно извивалась, пока он сводил ее с ума.

Жар перелился через край. Его место заняла страсть, жгучая, всепоглощающая, сметающая всякое сопротивление, она капитулировала, стала богиней, какой он ее знал, приняла его в своем храме. И сама дала ему все, о чем он мечтал.

Ее мир, обезумев, сотрясался, реальность куда-то исчезла, само существование разбилось на осколки, и блаженство нахлынуло на нее, наполняя и обволакивая.

И все же она ждала. Нетерпеливо. Балансируя на краю.

Но он вдруг оставил ее. Растерянную, одинокую. Она пыталась протестовать, но не могла найти слов. С трудом открыла глаза и облегченно вздохнула.

Он избавлялся от одежды. Обнаженный бог лег рядом с ней на сбившееся покрывало. Приподнялся, лег меж ее бедер, обвил ее ногами свою талию и вонзился в нее, соединив их.

Накрыл губами ее губы. Они двигались в едином ритме.

Настал момент экстаза, и не осталось ничего, кроме слепящего света, жара и пламени, охвативших души.

Для Прис наступил момент истины.

Он и она вместе.

* * *

Она не знала, что делать с этим откровением. Но как они могут быть вместе? В мире, за пределами этой постели? За пределами его объятий?

Как можно быть уверенной, что все его ласки не плод его умелых убеждений?

Она проснулась посреди ночи. Внезапно вернулась к реальности. В комнате было темно: свеча давно догорела. Дом был погружен в сонное молчание, но море мрака за окнами слегка посветлело.

Диллон лежал рядом, прижавшись к ней, – теплый, сильный. И странно успокаивающий.

Его рука лежала на ее талии; их ноги переплелись. Непривычное прикосновение волосатой конечности к мягкой коже возбуждало чувственность.

Но ей было необходимо подумать… взвесить и оценить… вспомнить все, что он сказал, что она сама увидела и поняла.

Ей нужно определить собственное положение. Сообразить, изменилось ли что-то. Есть ли у них совместное будущее, или, как она боялась, все это притворство и чушь…

Прис осторожно придвинулась к самому краю, выползла из-под его руки и уже почти освободилась, когда он выбросил вперед руку и бесцеремонно рванул ее к себе.

– Куда это ты собралась?

Она с трудом перевела дыхание.

– Мне нужно подумать.

Диллон тяжело вздохнул, и его дыхание пошевелило завитки на ее затылке.

– Не нужно. Твоя беда в том, что ты слишком много думаешь.

Он шевельнулся, обнял ее. Большая теплая ладонь соскользнула с плеча и стала ласкать попку.

Она стиснула зубы и попыталась увернуться. Но другая рука придавила ее живот и удержала на месте.

– Если тебе так уж необходимо подумать…

Он придвинулся ближе и прижался возбужденной плотью к ее ягодицам. Пальцы другой руки стали ласкать мягкие складки между бедер.

– Тогда подумай вот о чем: от кого ты бежишь? От меня? Или от себя?

Она прикусила губу, чтобы приглушить стон, и закрыла глаза. Потому что точно знала, от кого бежит. О чьем существовании пытается забыть. Той самой женщины, которой она становилась в его объятиях.

Если он не полюбит ее с той же безумной страстью, с той же беззаветной преданностью, ее сердце будет разбито.

Он манил шокирующе откровенными ласками, заставлял расцветать для него, наполнял ее, сливался с ней, и эта буйная вакханка пила блаженство жадными глотками.