Точка пересечения - Ирина Лемешева

занимается, какие планы. Даник жил недалеко от Тель-Авива, после срочной службы остался ещё поработать в армии и одновременно учился в открытом университете. Управление бизнесом и экономика. Всё это мне рассказала Диана. В армии они и познакомились. Пересеклись пару раз, а потом понеслось. Меня тогда одно задело – их разница в пять лет. Она ещё совсем девчонка, а он – взрослый, серьезный, наверняка, и намерения у него не просто в кино сходить. А ей ещё только учиться и учиться. В ответ на мои сомнения Диана только пожала плечами:

– Мама, ты о чем? Какие намерения? Ему только 25 исполнилось. А вообще – нам просто очень хорошо вместе. Вот и всё.

А потом на Дианочкин день рождения… Я сделала праздник – и стол накрыла, и шарики. Двадцать лет, не шутка. Маму позвала. Даник пришел с шикарным букетом – алые розы, а в каждом цветочке – иголочка с крошечным бриллиантиком – росинкой на конце. Красота. Я в жизни такого не видела.

После ужина смотрели старые фотографии. И Даник обратил внимание на одну – чуть пожелтевшую, обтрепанную по краям. Моя садовская фотография – мы там с тобой – Снегурочка и Снежинка. Долго разглядывал, а потом задумчиво произнёс:

– Где-то я такую видел. Давно. В детстве. Ещё в Ташкенте, – он неуверенно прищурился и добавил: – По-моему.

– Ой, ну где ты мог такое видеть? Черно-белая фотка, там и лиц толком не разобрать, – Диана перевернула страницу альбома. – Лучше посмотри мои фото из еврейского лагеря, в Чимгане. Мама, это где? В другом альбоме?

Что-то меня толкнуло тогда изнутри, наверное, интуиция. Помню даже, что спросила, как зовут его маму.

– Хана, – беззаботно откликнулся он, листая альбом.

Хана.

После чая с вишнёвым пирогом они убежали праздновать дальше – с друзьями.

– Спасибо, всё было очень вкусно. Ещё раз с именниницей вас.

Вежливый, воспитанный мальчик. Но что-то там, внутри, не отпускало, не давало покоя. На день рождения я подарила Дианочке свои серебряные серьги с эмалью и крошечным фианитиком. Они ей нравились давно. Не хотелось покупать какую-то ерунду, а это не просто серьги – память и подарок от отца.

А на Новый год они уехали с компанией на север, на Хермон. Соскучились по снегу. Были там три дня в деревянных домиках, лепили снеговиков. Приехала, полная впечатлений. Когда выговорилась, закатила глаза.

– Мам, я тебе что-то покажу, интересненькое. Хочешь?

Она полезла в дорожную сумку и вытащила маленький бархатный кисетик.

– Смотри, что мне подарила Хана, – она наткнулась на мой непонимающий взгляд. – Ну, Хана, мама Даника. Это на Новый год.

Мне тогда показалось, что она целую вечность вытягивала эту тонкую цепочку. На её ладони лежал кулончик. Серебряный, с синей эмалью и крошечным фианитом. То ли цветок, то ли жар-птица. Тот, из моего комплекта, который купил Толя в Ленинграде на мой день рождения, тот, который я передала тогда тебе.

– Мам, ты что, тебе не нравится? Да это же просто комплект с моими серьгами. Просто комплект, посмотри.

Я не помню, что я тогда отвечала. У меня было чувство, что на меня обрушилась вся гора Хермон со всем её снегом, который успел непривычно рано выпасть в этом году.

Три месяца я просто не жила. Просто не жила. Я совершенно не представляла, что сказать дочери, с чего начать. Как объяснить ситуацию. А потом решилась встретиться с тобой. Это наши дети и нам вместе решать.

Часть третья

ЖАННА

Мы улетели весной 1987-го. "Первые ласточки" – так называл нас Борис.

Очень трудным было расставание с родителями. Маму было невозможно оторвать от Димы.

– Не волнуйся, доча, – обнял меня папа. – Не навечно расстаёмся. Ещё пару лет – и увидимся.

Разве могла я тогда представить себе, что вижу его последний раз. Летели через Вену почему-то в Эйлат, а уже оттуда – в Тель-Авив. А для жизни выбрали Иерусалим. Борис о другом и не помышлял. Его тост "Ба Шана абаа бэ Йерушалаим!" – его мы все знали наизусть, даже Димка.

Первое время жили в центре абсорбции на полном иждивении. Тут тебе и жильё, и ульпан для обучения ивриту. Такой островок коммунизма, который мы строили-строили и всё никак не могли построить в той жизни.

Нас было – по пальцам пересчитать. Две семьи из Прибалтики, одна из Грузии и мы, непонятно, как проскочившие. Через полгода коммунизм кончился – надо было начинать платить за коммуналку, а через какое-то время и вовсе пускаться в свободное плавание и начинать жить самостоятельно – без поддержки.

Мы сняли две квартиры – в одном доме на разных этажах – так нам тогда повезло. Повезло. Это были трущобы. Ужас. Хозяин даже не потрудился сделать косметический ремонт. Я твердила себе: это всё временно, надо перетерпеть – я всё равно буду работать по специальности. Это я твердо решила ещё в Ташкенте.

Борис достаточно быстро нашел новых знакомых в синагоге. Надел кипу. Эти скороспелые друзья мгновенно пристроили Раю на работу в одну религиозную многодетную семью на каждый день – с утра и до вечера. Платили немного, но из-за часов набегала сумма.

Мои мечты сразу выйти на работу в больницу оказались утопией – не с кем было оставлять Диму. Пока он был в школе, надо было зарабатывать. В одной семье готовила, в остальных – убиралась. На расходы хватало.

Борис быстро наладил связь со своими двоюродными, которые уехали ещё в 70-х. Они оба жили на юге. А потом объявился Борин одноклассник с севера – Алекс. Сначала он звонил, потом приехал в гости. Рая тогда накрыла стол, даже испекла что-то. Он скептически обвел взглядом квартиру, узнал, какова арендная плата, и просто схватился за голову. Они долго болтали о чём-то с Борей на техническом балкончике. К чаю Боря вышел задумчивый, молчаливый.

А потом этот Алекс стал звонить часто и говорить подолгу.

А на Новый год Борис объявил свое решение: они переезжают на север, в город Кармиэль. Прекрасный климат, красивый, спроектированный город с будущим, дешёвое жильё. А самое главное: Алекс работал в муниципалитете уже 10 лет и обещал пристроить друга архитектором. Город перспективный, развивающийся не по дням, а по часам. Хорошие специалисты нужны, а архитекторы – тем более. Не для того он грыз иврит, чтобы работать сторожем. А преподавать язык тут некому.

Рая сидела молча, опустив голову, не говоря ни слова.

"Муж – иголка, жена – нитка". Я тогда абсолютно чётко поняла, что надеяться мне не на кого. Нет, они очень звали меня уехать с ними, Борис показывал фотографии города, уговаривал и убеждал. Но я как-то интуитивно понимала, что это не для меня. И Иерусалим, о котором так мечтал Борис, и который с