Девушка с Легар-стрит - Карен Уайт

Боˆльшую часть пути мы ехали молча. Я – потому, что знала: стоит мне что-то сказать, как я тотчас нарушу наше хрупкое перемирие. Подозреваю, что мать молчала по той же причине. Сначала она попробовала расспрашивать меня про мое детство, про уроки балета и лучших подруг, но мои односложные ответы, похоже, подсказали ей, что она покушается на запретную территорию. Чтобы замаскировать гнетущее молчание, я нашла радиостанцию, которая крутила группу «ABBA». Впрочем, мать почти мгновенно переключила ее на другую – ту, что транслировала классическую музыку. Я не стала с ней спорить.

Я по мобильнику позвонила Ивонне, попросила ее найти для меня список жертв землетрясения. Она пообещала сделать это в самое короткое время, добавив, что, если что-то найдет – или, наоборот, не найдет, – тотчас позвонит мне. Поговорив с ней, я вернулась к своему основному занятию – по памяти продолжила прокладывать для нас маршрут до Ульмера. Надо сказать, что я ошиблась всего с одним поворотом.

Я также позвонила Макгоуэнам, но нарвалась на автоответчик. Что делать? Пришлось оставить сообщение, объяснив, кто я такая и что я еду к ним. Убаюканная шуршанием шин по асфальту, я почувствовала, как у меня слипаются глаза. Но очень скоро голос матери вывел меня из дрёмы.

– Надеюсь, ты в курсе, что многие оперы написаны по-немецки?

Я вопросительно посмотрела на нее, не понимая, к чему она клонит.

– Я верю тебе.

Она поморщилась и, глядя на дорогу, продолжила:

– Думаю, это означает, что ты не поклонница оперы.

Я промолчала, не готовая признаться ей, что в детстве, когда отец не видел, я переключала каналы телевизора, в надежде увидеть, как она поет на той или другой сцене по всему миру, и что за все годы переключения каналов я видела ее только дважды, хотя никогда не теряла надежды.

– Я давно жду, когда ты спросишь у меня, что означает фраза «Gefangener des Herzens».

Окончательно проснувшись, я села прямо. У меня совершенно вылетело из головы, что я сказала ей о ней.

– Я давно собиралась это сделать, но вечно возникают какие-то срочные дела, и постепенно это сдвинулось куда-то в самый конец списка. Я подумала, что отец может это знать и что я спрошу у него, когда он снова придет обрезать бабушкины камелии.

Мать повернулась ко мне:

– Почему ты решила, что отец может это знать?

Я пожала плечами:

– Хотя он и не слишком надежен, но он был единственным, кто оставался рядом со мной, когда я росла, и у него всегда находились ответы на мои вопросы.

Я заметила, как уголок рта моей матери дернулся вверх.

– Возможно. Но я сомневаюсь, что он знает, что это значит.

– Так ты скажешь мне или нет? – спросила я, слегка обиженная, в том числе и за отца.

– Это означает «пленник сердца».

Я мысленно потерла эти слова, словно прикоснулась пальцами к монете.

– Интересно. Ребекка считает, что он, по всей видимости, солдат-гессенец, который в конце Революции дезертировал из британской армии. Возможно, в Америке он остался против своей воли, но я не знаю, что означает вторая часть фразы.

– Ты могла бы спросить его сама.

Я ответила не сразу. Моя мать не раз вызывала духов, я же их избегала. И никогда не стремилась привлекать внимание к моим экстрасенсорным способностям. Более того, я надеялась, что настанет день, когда они, оскорбленные моими невниманием, оставят меня в покое. Хотя мне случалось задавать Вильгельму вопросы, он неизменно уклонялся от ответов на них, возможно, потому, что инициатива контакта исходила не от меня.