Топографический кретин - Ян Ледер

— Типа того, — пожал он плечами. — Но я, наверное, не буду косить.

Оба друга на пару секунд потеряли дар речи. Первым пришёл в себя Шуцык.

— Ты что, братуха, коры поел? Ладно мы, а ты ж ещё и еврей. Холокоста захотелось? Коси, земляк, коси, как можешь! Коси, коса, пока роса. Вперёд — косить, чтоб не сосить!

— Сосать, — поправил Кит.

— Ну да. Чтоб не сосать, ложись поссать.

— Шуц, тебе всё-таки меньше кирять надо, — заметил Кит. — Но чисто по жизни, Фрэн, он прав: ты и правда болен.

— Да ну, блин, не в дугу как-то, — Яков и сам осознал, что прозвучало это слишком по-декабристски, и почувствовал, что должен оправдаться. — Понимаете, у нас с курса почти всех уже подгребли, осталась только пара больных, но они в натуре больные, без балды. Один почти слепой — линзы, что этот стакан. У другого что-то с позвоночником было в детстве и почки выхлёстываются. А все остальные — марш-марш левой.

— Ну и что?

— Ну и всё. Твои кенты идут в армейку, а ты за батю ховаешься? А потом они вернутся — а ты мало что за это время на два курса оторвёшься, так ещё и для них на всю жизнь чмырём останешься. Как-то не катит, чуваки.

Яков завершил тираду — и вдруг понял, что не врёт. Что спасибо, папа, но придётся в забой. Не в тот, который в шахте, а в тот, что на скотобойне. Он вздохнул и допил то, что оставалось в стакане. Друзья переваривали услышанное.

— Знаешь, старичок, может, ты и прав, — проговорил в конце концов Кит.

— Только служить всё равно ломает, — грустно добавил Шуцык. — Я в понедельник на дурик всё-таки наведаюсь.

17 февраля

Полураспад

Каждый город — это вопросительный знак, тебе не кажется? Ты не жалеешь, глядя на те самолеты, что отрываются от взлетной полосы без тебя?

Фредерик Бегбедер

Сегодня у нас годовщина свадьбы. Не просто годовщина, целый юбилей. Ровно пять лет назад мы пообещали любить друг друга. Жить душа в душу до глубокой старости и помереть в один день — это не про наш век, так что пообещали любить друг друга столько, сколько сможем. Смогли по-разному.

Ровно пять лет назад мы подарили друг другу кольца, которые я вез за тридевять земель, за десять часовых поясов, из влажного и теплого Лондона во влажный и заснеженный Владивосток, где ждала меня она, увлеченная счастливой суетой подготовки всего, всех и вся.

Отскок. Воздух

Салон самолета, если смотреть на него из последнего ряда, похож на строй солдат Урфина Джюса или на кадр из пинкфлойдовской "Стены" — шеренги безликих, тупых в своей одинаковости фигур-кресел, ряд за рядом, ряд за рядом уходящих в фюзеляж, будто выведенные на экскурсию и построенные в колонну детдомовцы в синей униформе, движущиеся за невидимым вожатым к выходу из туннеля, туда, где должен быть свет. Но самолету плевать на метафизику — в его чреве путь к свету преграждает бронированная дверь в кабину пилотов. Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию. Командир корабля и экипаж прощаются с вами и желают вам мягкой посадки.

Вообще-то сначала этой свадьбы я не хотел. Совсем сначала, когда мы еще и помыслить не могли о уикенде в Берлине или об отпуске на Ямайке и отдыхали в таежном поселке, название которого — Кульдур — парадоксально одновременно навевало мысли о дуре и культуре.

Мы сидели на высоких корейских стульях у отделанной пластиковым мрамором стойки бара, и я, любуясь ее коленками, выглядывавшими из-под светлого летнего платья, и собой тоже немножко любуясь, говорил, что жениться теперь вообще никогда не стану, что хватит с меня одного развалившегося брака, спасибо большое.

Помню, как погрустнели тогда ее глаза — огромные и почему-то в ту минуту карие глаза милого котенка, помню, как обнял ее немножко снисходительно, как бы с высоты прожитых лет, помню, как сказал тогда:

— Ты этого пока не понимаешь, любимая, но придет время, и ты поймешь.

Время пришло.

А потом уже она не очень-то желала, хотя и против тоже не была. Сработал закон наименьшего сопротивления: она хотела жить со мной в Лондоне, а получать каждые полгода в Москве визу было хлопотно, и брак стал самым простым решением. И вот уже я лечу за десять часовых поясов с двумя новенькими золотыми кольцами, купленными в древнем, как все в Лондоне, ювелирном магазине.

С этим магазином я с тех пор как будто породнился — в конце концов, он разделил со мной мою ответственность — и, проходя мимо, всегда махал рукой его продавцам, а они улыбались в ответ, не узнавая.

Сегодня им не до улыбок. Стеклянные витрины, в которых над драгоценностями и часами красуется монументально выполненная надпись "Осн. в 1768", занавешены бумагой. "Распродажа в связи с закрытием", — плачут буквы белым по черному. Магазин разделил мою ответственность до конца. Прости, магазин, я ведь тоже не думал, что так повернется, я просто вез за тридевять земель, за десять часовых поясов два кольца в бархатной коробочке с твоим вензелем, одно поизысканнее, другое попроще.

То, что попроще, — вот оно, все на том же пальце, прижилось за пять лет, стало частью меня. А где ты, которое поизысканнее, в каком углу таишься все эти годы среди забытых украшений, высохших духов и вышедших из моды очков? Она сказала, что ты с непривычки жмешь ей и натираешь кожу, и я, решив, что сам виноват, купил другое, изящное и с бриллиантом, но и оно вскоре оказалось в том же ящике туалетного столика, потому что камешек мешал надевать перчатки и цеплялся за манжеты.

На самом деле, я думаю, манжеты ни при чем. Она и сама могла этого не сознавать, но все внутри ее восставало против статуса, который, согласен, зовется как-то уж очень сухо и сурово: замужняя женщина. Миссис. Ну как может примириться с ним эта стройная красавица, эти сияющие в будущее глаза шаловливого котенка, эти 130-фунтовая стрижка и неземной маникюр, эти сумочка от «прада», курточка от «версаче», туфельки от «феррагамо» — да какая это, к черту, замужняя женщина!

К ней клеятся по нескольку раз в день, сама недавно сказала. И когда просят телефончик, она обычно честно отбривает:

— Я замужем.

Но это на улице. Или в транспорте, или в кино. А в компании полу- или совсем незнакомых приятелей наличие обручального колечка, пусть даже и не на той по здешним