Новогодний реванш - Элизабет Морган

Напротив меня сидит Дэмиен Мартинес, выдающийся адвокат по семейному праву.

Он не покидал меня почти три дня, только чтобы сходить в туалет и позвонить своей маме, чтобы убедиться, что он правильно записал информацию о её рейсе, после того как поздравил её с Рождеством.

Это было волшебно.

— Это должно стать нашей традицией, — говорю я, не особо задумываясь над своими словами. — Праздничная вечеринка, сочельник и рождественское утро у сестры, потом возвращение в город за китайской едой, подарками и отдыхом в одиночестве. — Я уже открыла несколько подарков от Дэмиена, что не должно меня шокировать, но это так. Получать подарки от этого мужчины, которые, как я знаю, он выбирал сам, а не какой-то личный покупатель или помощник, заставляет меня падать в обморок.

На данный момент я открыла два: светло-розовые спортивки с толстовкой ("Оставь их у меня, ладно? Чтобы тебе было что надеть") и дорожный футляр для моей косметики ("Поскольку ты будешь ездить туда-сюда"), всё идеально моего размера и цвета.

Дэмиен открыл набор гранёных хрустальных стаканов для виски, новую бутылку своего одеколона и бутылку любимого виски. Всё это было куплено перед вечеринкой, и совесть подсказывала мне, что я могу просто оставить это у него дома, если он откажется видеться со мной когда-либо ещё.

Но когда он бросает мне третий подарок, беспорядочно завёрнутый в красную бумагу (да, мужчина упаковал свои подарки, хотите верьте, хотите нет), глупая улыбка на его лице говорит мне о том, что я совершила ошибку, строя годовые планы, когда мы встречаемся меньше двух месяцев.

Господи, Эбби, остынь!

— Я не имела в виду… ещё слишком рано, я просто…

— Это отличная традиция, naranja, — говорит он, улыбаясь. — Мне она нравится.

А потом, потому что я никогда не могу удержать свои слова, я снова говорю.

— Знаешь, Кэт рассказала мне, что это значит, — говорю я, улыбаясь. — Ты называешь меня так неделями.

— Оранжевый? — говорит он с улыбкой, но его глаза говорят мне, что он знает, что я имею в виду. Я сворачиваю кусок рваной бумаги и бросаю его ему в голову. — Naranja означает оранжевый. Media naranja означает половину апельсина.

— Так она мне сказала, — говорю я, медленно просовывая палец под ленту подарка, лежащего у меня на коленях.

— Мой папа так называет мою маму. Говорит, что она его вторая половина, несмотря на то, насколько они разные. — Мой палец перестаёт двигаться, замирает от его честности. — сейчас это означает, что неважно, сколько они ссорятся, сколько ошибок совершают, они всегда подходят друг другу. Она всегда будет его второй половинкой. — Я облизываю губы, и его глаза наблюдают за происходящим, прежде чем он продолжает говорить. — Думаю, я уже тогда знал. В то первое утро с тобой.

У меня нет слов.

У меня нет способа ответить или сказать ему, что это значит для меня, не боясь полностью и окончательно его напугать.

— Открой его, детка, — говорит он, наклоняя подбородок к подарку у меня на коленях. — У тебя есть ещё один после этого.

Открыть подарок — более лёгкий вариант для моих перегруженных эмоций, поэтому я делаю, как он сказал, срываю обёрточную бумагу и открываю…

Одеяло.

— Одеяло? — спрашиваю я с лёгким смешком в голосе. Оно темно-синее, практичное и простое, но мягкое и, кажется, тёплое.

— У них не было розового, иначе я бы купил такое, — говорит он, улыбаясь, когда я начинаю его разворачивать. — Оно с подогревом.

— С подогревом? — спрашиваю я, сбитая с толку.

— Ты сказала, что в твоей спальне холодно. Твои ноги замерзают. — Я опускаю материал на колени, вижу шнур, который повышает и понижает температуру. — Это будет полезно, чтобы согреть их зимой, прежде чем ты залезешь в постель. Ты не сможешь спать под ним — это небезопасно, но оно поможет расслабиться. — У меня голова идёт кругом.

— Ты купил мне одеяло с подогревом, потому что я сказала тебе, что в моей спальне всегда холодно. — Моё лицо мягкое, смущённое этим простым действием. — Я сказала тебе это один раз. — Он придвигается ближе ко мне, ставит контейнеры на журнальный столик, пока наши колени не соприкасаются.

— Я помню всё, что ты мне говоришь, Эбигейл, — говорит он, убирая волосы за плечо. Он уже говорил это однажды, и я подумала, что это фраза… но вот мы здесь. — Ты привыкнешь к тому, что я забочусь о тебе, — говорит он, нежно прижимаясь своими губами к моим.

Я всё ещё не знаю, что сказать.

— Давай, ещё один, — говорит он, кладя мне на колени небольшую коробку. Эту он не заворачивал, коробка размером с книгу, прекрасно обёрнутая большой красной лентой. Мои пальцы хватаются за конец и тянут, прежде чем я отрываю бумагу, открывая простую белую коробку. Сняв верхнюю часть, я разворачиваю папиросную бумагу и вижу ярко-розовое бикини со стрингами. Поднимая его, я смотрю на него с крайне скептически поднятой бровью.

— Тебе придётся носить его с тем, что я запланировал.

— Что ты запланировал?

— Продолжай искать, — говорит он, и его лицо расплывается в самой большой, самой мальчишеской ухмылке, которую я когда-либо видела. Он не может сдержать себя от волнения, охватывающего его. Я отодвигаю папиросную бумагу и вижу конверт с моим именем, написанным черным, утилитарным мужским почерком.

Когда я открываю конверт, мои брови снова нахмуриваются, прежде чем посмотреть на него.

— Что это? — Он просто улыбается, наклоняясь вперёд, чтобы нажать на пространство между моими бровями. Я продолжаю смотреть. — Бора-Бора?

— В марте. Ты и я.

— Мы едем на Бора-Бора? — спрашиваю я, и его улыбка чуть-чуть спадает.

— Да. Кэт сказала, что ты всегда хотела поехать.

— Кэт?! — Улыбка возвращается.

— Да.

— Ты говорил об этом с Кэт?

— Да, а что? — Боже, эта улыбка заразительна, и я не могу не вернуть её.

— Она знала о… вечеринке! О плане! Она не упоминала об этом! — Я вспоминаю, как она согласилась, что я должна сказать ему правду, и думаю, знала ли она тогда.

— Да, ну. Может быть, у