Моя Гелла - Ксюша Левина

Наконец-то он меня заметил.

– Соня, уходи, – говорю ей.

Она качает головой. Ну конечно. Ей нужно все довести до конца. Она не может просто уйти и дать ему беситься в одиночестве. Ей нужно помириться, нужно, чтобы они всегда были друзьями. Она не может бросить трубку и не отвечать на его истеричные звонки, не может промолчать, не может дать обоим перегореть.

– Да чтоб тебя, Соня, проваливай!

Ноль реакции.

– Тогда не молчи, давай, скажи ему все, что хочешь! Давай, пока он слушает!

А он слушает. Смотрит на нас с кривоватой усмешкой. Делает вид, что я его не пихал, что он сам сел на этот пуфик. Даже закидывает ногу на ногу.

– Ну, давай, Сонечка, расскажи, где я не прав. Расскажи, давай.

Мы знаем, что дело не в сигаретах. Дело в том, что корм не подошел щенку, в том, что я вчера забыл позвонить, в том, что мы оба одеты не по дресс-коду, в том, что вчера была ссора с матерью, в том, что Тетрис не взял кость, и уже в последнюю очередь в курении.

– А НУ, СТОЯТЬ!

Мы оба не понимаем, почему отец кричит, мы и так не шевелимся. Но слышим, как начинает скулить Тетрис – он дрожит всем телом, под ним лужа, в зубах кость, которая, заваливаясь на одну сторону, волочится по полу.

– Тебе же не понравилась кость, паршивец! – Отец повышает голос, дышит тяжело, как бык. Он на полусогнутых приближается к собаке, брызгая слюной на каждом слове:

– ТЕБЕ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ!

Щенок вякает что-то, отец прижимает его к полу, прямо в лужу, а потом, схватив не то за шкирку, не то за уши, выкидывает его на улицу.

– Папа!

– И ТЫ ПОШЛА! – Теперь он за капюшон хватает Соню и успевает ее выкинуть за дверь до того, как на него бросаюсь я.

Он уже давно мне не отец, он что-то другое. Злобное, мерзкое, просто тошнотворное. Трясется весь, как трусливый щенок, и лает по той же причине – боится. А меня не трогает – я вижу, что вызываю в нем страх. Отец уже не выше меня, не сильнее. Он, оказывается, мелкий. Он, оказывается, слабый.

– Что ты творишь?! – это я говорю. Мой голос. – ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ? Ты нас убиваешь! Черт с ней, с матерью, это ее выбор, но мы-то тебе что должны? Ты сумасшедший. Ты нас поломал! И ты останешься один, когда мать добьешь. Она не выдержит. Понимаешь?

Соня у него останется. Он это знает. Чем больше он ее бьет, тем больше она его любит, и никого так, как его, она любить не будет, я это вижу. Ей никто не нужен, она даже в парня влюбилась в чужого и наверняка вздохнула с облегчением, когда он ее бросил. Потому что Соня сейчас сидит на крыльце – я в окно вижу – и ждет, когда папочка пустит ее в дом.

– Я увезу ее. И больше она к тебе не приедет. Не станет ее, не станет ничего. Ты нас не заслужил. И ее не заслужил. Она освободит квартиру, вернет машину.

– И будет бомжевать, как ты?

– И будет бомжевать, как я. Нет у нас семьи. Точнее… она моя семья. А ты – нет.

– Закрой рот, неудачник, – тихо говорит отец. – А дрянь эта никуда не денется. Порыдает и осознает. Родителей, знаешь ли, не выбирают, так что пшел вон отсюда. И подумай о своем поведении.

Он улыбается. Как умалишенный, как тот, кто всегда меня побеждал. Как я сам. Я – это он. Та часть меня, которую я ненавижу, которой не должно быть, которая разговаривает с Эльзой высокомерным тоном и злится до кровавой пелены перед глазами.

Когда моя рука прилетает отцу в челюсть, мне не становится легче. Где та секунда, ради которой я дрался раньше? Буквально пару часов назад? Где то, ради чего я злился, доводил себя до бешенства. Кратковременное облегчение, счастье.

Вместо этого приходит тягучий, мерзкий на вкус страх.

– Егор? – Мама снова стоит на середине лестницы. – Уходи.

Я киваю. Ухожу, и, надеюсь, в последний раз. Не нужны они мне. А вот Соня нужна. Хватаю наши с ней телефоны, обувь и на крыльце торможу, чтобы обуть Соню, которая дрожит и не замечает, что сидит в одних только носках, а на улице по-осеннему холодно. Зачем вообще она легко оделась в такую погоду?

На руках у нее собака, пищит и мечется.

– Что с ним?

– Мне к-к-кажется… э-эпилепсия. Помнишь… у К-к-крекера было похожее…

– Поехали в ветеринарку.

– А п-п-папа?

– Прекрати его так называть.

– Я з-з-заслужила.

Я не верю, что Соня это говорит, и мне больно от ее слов. Настолько, что начинает кружиться голова. Приходится тащить сестру в машину на руках.

– А моя машина?

– Останется здесь, ты ее себе не покупала.

– Егор!

– Что? – я кричу, понимая, что щенку и Соне от этого только хуже. – Что? Опять его простишь? Вернешься из-за тачки? Хочешь прощения? Будешь ему названивать?

– Мне с-страшно…

Не слушаю ее, пристегиваю сам. Щенок на ее руках опять оставляет лужу, бьется в конвульсиях, так что на разговоры времени нет. Забиваю в навигатор ближайшую ветклинику и надеюсь, что собака доживет. Ехать недолго, это на выезде из поселка, пара минут по трассе.

– Ты его ударил?

– Да.

– Ты с ума сошел? Он твой отец!

«Эльза, помоги». Я каким-то чудом понимаю, что еду уже слишком быстро, и сбавляю скорость.

– Нет у меня отца, и у тебя нет.

– Егор, пожалуйста, давай в ветеринарку и вернемся. Помирись с ним, пожалуйста.

– Зачем он тебе? Зачем? Он тебе жизнь рушит.

– Я его люблю, он мой папа.

– Забудь, Соня, он тебя убьет однажды, ты понимаешь?

– Да ты сам такой же. – Она всхлипывает. – Ты что, не понимаешь?

– Не такой. Я не такой.

Торможу у ветклиники, беру щенка и сам несу его в приемное отделение, по дороге снимаю ошейник с адресником, прячу его в карман.

– Здравствуйте, нашли щенка на дороге, кажется, у него приступ. Эпилепсия. Без ошейника.

Девушка в регистратуре начинает что-то быстро объяснять, но я не слушаю. Боюсь, что Соня сбежит и пешком по трассе пойдет к отцу.

– Вот. Тут десять тысяч. – Сую ей в руку часть гонорара, который мне дал Вэй в выходные за работу на базе. – Надеюсь, вы найдете ему хороший дом.

Удачи, Тетрис.

Щенок уже будто успокоился, жалобно смотрит, как я ухожу, но он и раньше так на всех смотрел. Он заслужил другую семью, как