Розовое гетто - Лиз Айлэнд

Я потопала на кухню. Андреа сидела на табуретке и ела печенье. Выглядела она как смерть.

— Больше никогда не буду переезжать, — простонала она.

— Кто спит в твоей кровати? — спросила я.

— К сожалению, никто. Даже я не спала. По какой-то причине оставила матрац прислоненным к стене и решила улечься на полу.

— Может, почерпнула идею у Грега.

Она нахмурилась:

— Надеюсь, это не войдет у него в привычку.

— Уэнди еще не встала?

— Не встала? Она вообще не вернулась.

— Не вернулась откуда?

— Кто знает? В два часа ночи целая толпа отправилась в ночной клуб.

— Бойфренд Линдси в моей комнате.

Андреа рассмеялась:

— Линдси ушла с компанией Уэнди. Сделала Рыжику ручкой.

Я взяла печенье.

— По-моему, нехорошо вот так избавляться от бойфренда.

— Она молодая.

— Всего на год моложе меня.

— Ты тоже молодая.

Я была на два года моложе двадцатисемилетней Андреа.

— Но я уже прожила четверть века, и чем могу похвалиться?

Что же мне снилось?

Я тряхнула головой, Вспомнила. Сильвия! Пусть это было давным-давно — я пообещала Бернадине, что навещу ее в этот уик-энд.

— Скоро ты напишешь мемуары о своих младых годах, — предположила Андреа.

Велико достижение! От одного только напоминания о Флейшмане на меня накатывала грусть. И злость. И недоумение. Я чувствовала, что от меня избавились. Но сейчас на первом месте была Сильвия. Я принялась рыться в коробках, которые мы сложили на кухне.

— Что ты ищешь? — спросила Андреа.

— Замаринованную горячую окру.

Мне потребовалось время, но я ее нашла.

— Можешь рассказать мне, как добраться до Элмхерст-стрит?

Ее глаза превратились в щелочки.

— Шутишь? Я четыре года только и думала о том, чтобы выбраться оттуда.

— Мне просто нужно знать, на каком поезде ехать и где сделать пересадку.

Она с сомнением посмотрела на меня, но объяснила.

— Я вернусь до вечера, — пообещала я. — До меня уборку не начинай.

— Не волнуйся.

Отчасти я надеялась на прощение. Отчасти рассчитывала на мудрый совет. После такой вечеринки меня почему-то потянуло к старости. Молодым на Манхэттене нелегко. Мы похожи на малышей, брошенных без присмотра, вот и портим жизнь и себе, и другим. В тот день я просто жаждала общения с Сильвией.

Интернат для стариков в Куинсе оказался целым комплексом, но поиски Сильвии много времени не заняли. Открывая дверь, я опасалась, что старушка плюнет в меня или осыплет французскими ругательствами за то, что я бросила ее. Вместо этого она улыбнулась:

— Ребекка! Заходи, заходи. Тебе следовало сначала позвонить.

— Извините…

— Раз пришла, это уже не важно. Как поживаешь?

Я нахмурилась. Что-то в ней изменилось. Помимо того, что она стала еще более хрупкой. Я уже забыла, какая Сильвия миниатюрная. Теперь же казалось, что одного чиха хватит, чтобы сшибить ее с ног. Кожа стала такой прозрачной, что в некоторых местах вены, казалось, вылезали. Как обычно, она была в рубашке на пуговичках, эластичных брюках и кроссовках.

Но что-то изменилось. Правда, поначалу я не могла сообразить, что именно.

Из того, что рассказала мне Бернадина, я решила, что Сильвия живет в своеобразном общежитии для стариков. Как выяснилось, у нее отдельная квартира с гостиной, спальней и ванной — теснота совершенно не ощущалась. Была даже маленькая кухня, куда она сразу отнесла принесенную мною маринованную окру.

Она заметила, как я оглядываюсь, и проскрипела:

— Дыра, не так ли?

— Не так уж здесь и плохо.

— Она говорит «не так уж здесь и плохо»!

Вот тут я поняла, что изменилось. Голос. Теперь она говорила не как Сильвия. Она говорила как Бернадина.

Моя бывшая хозяйка села в кресло, которое стояло в ее прежней квартире. Я спросила, что сталось с ее вещами. Квартира площадью в четыре раза больше была заставлена мебелью.

— Когда я вышла из больницы, — объяснила она, — Лэнгли уже избавился от той квартиры. Большинство вещей продал и перевез меня сюда. С тех пор не давал о себе знать.

— Кошмар! — воскликнула я. — Как он мог это сделать?

— Очевидно, думал, что я умру, — ответила она. — Решил, что теперь все принадлежит ему.

— Увольняя меня, он говорил о бенефициариях.

Сильвия громко рассмеялась.

— Он и есть бенефициарий. Мой племянник.

— Племянник? — Я ничего не понимала. Р. Дж. Лэнгли не был французом. — Со стороны мужа?

— Нет-нет, сын моей сестры. Она умерла, и он единственный мой родственник. — Сильвия пожала плечами. — Лэнгли — юрист, и, вернувшись в Америку, я решила доверить ему управление моими финансами.

— Вернувшись?

Сильвия кивнула.

— Вернувшись в Нью-Йорк, — уточнила она. — Где я родилась.

— Но…

Она рассмеялась:

— Я знаю, знаю. Придется признаться. Мне следовало сказать тебе раньше, но я полагала, что это не твое дело. Я не француженка. Во Франции оказалась в семнадцать лет, после того как убежала из дому.

Я остолбенела. Сильвия не француженка? Быть такого не могло. С тем же успехом мне могли сказать, что Шон Коннери не шотландец, папа не католик, а медведи справляют нужду на мраморных унитазах.

И однако теперь я понимала, почему она так встречала ученых, которые иногда заглядывали к ней. Могла рассказать им пару-тройку забавных эпизодов из прошлого, но ни слова не говорила о себе.

А теперь вот поделилась со мной так небрежно, словно люди всегда и везде десятилетиями способны прикидываться, что они другой национальности. И такая вот двойная жизнь — обычное дело.

Я наклонилась вперед.

— А Пикассо знал?

— Знал что?

— Что вы… — «Не та, за кого себя выдаете», — мелькнуло в голове. — Американка?

Сильвия задумалась.

— Нет, думаю, что нет. А может, и знал, но ему было без разницы. Он ведь был художник, понимал важность воображения.

— Это вы и сделали? Вжились в созданный вами образ?

— А что еще мне оставалось? — спросила она. — Здешняя жизнь мне не нравилась. Не хотелось до конца своих дней оставаться Сильвией Аршовски, стенографисткой… или бог знает кем. Я жаждала приключений, романтики. Хотела стать кем-то. Разве мы все этого не хотим?