Мир без конца - Кен Фоллетт

Он разыскал воришку в госпитале — тот подметал пол. Годвин кивком велел ему следовать за ним, прошел за кухню, куда редко кто заглядывал, и посмотрел Филемону в глаза.

— Пропал рубин.

Служка отвернулся.

— Какой ужас.

— Из алтарного распятия, которое упало, когда споткнулся Карл.

Филемон был сама невинность.

— Куда же он мог подеваться?

— Рубин, должно быть, выпал от удара. Но на полу его нет, я смотрел. Кто-то нашел камень — и припрятал.

— Этого не может быть.

Годвин разозлился.

— Идиот, все видели, что ты поднимал распятие!

— Я ничего не знаю! — запищал вор.

— Не трать время и не ври мне! Его нужно вернуть. Из-за тебя я могу проиграть выборы. — Ризничий прижал Филемона к стене пекарни. — Где он?

К его удивлению, служка заплакал.

— Ради всего святого, — скривился Годвин, — перестань ломаться, ты взрослый человек.

Вор всхлипывал:

— Прости. Прости.

— Если ты не прекратишь… — Монах осекся. Никакого смысла ругать помощника. Сейчас он искренен. Уже мягче разоблачитель добавил: — Соберись с мыслями. Где рубин?

— Я его спрятал.

— Ну?

— В камине трапезной…

Кандидат в аббаты не мешкая направился в трапезную.

— Молись, чтобы он не упал в огонь!

За ним, утирая слезы, семенил Филемон.

— В августе не топят. А под заморозки я бы его перепрятал.

Оба вошли в длинную трапезную, в дальнем конце которой высился камин. Служка просунул руку в трубу, пошарил и достал испачканный сажей рубин размером с воробьиное яйцо. Вытер его о рукав и протянул ризничему.

— Теперь пойдем со мной.

— А что нужно делать?

— Его найдет Симеон.

Монах и служка вошли в собор. Казначей все ползал на коленях, шаря руками по полу.

— Ну, — обратился Годвин к Филемону, — попытайся точно вспомнить, где ты стоял, когда поднимал распятие.

Симеон посмотрел на воришку и, заметив его волнение, мягко сказал:

— Не бойся, сын мой, ты не сделал ничего плохого.

Тот встал в восточной части средокрестия возле ступеней в алтарь.

— По-моему, здесь.

Годвин поднялся по ступеням, заглянул под сиденья хора, делая вид, что ищет камень, и при этом украдкой подложил его под одно из сидений ближе к проходу, где рубин был не очень заметен. Затем, словно решив поискать в другом месте, передвинулся.

— Посмотри-ка здесь, Филемон, — указал хитрый инсценировщик.

Как он и надеялся, Симеон прошел в северную часть и, встав на колени, заглянул под сиденья, бормоча молитвы. В ожидании, пока брат заметит рубин, Годвин делал вид, что осматривает южную часть. Мало-помалу ризничий начинал думать, что у Симеона что-то не в порядке с глазами. Может, ему помочь? Наконец казначей воскликнул:

— Вот он!

Кандидат в аббаты сделал вид, что очень взволнован.

— Нашел?

— Да! Аллилуйя!

— Где он был?

— Здесь, под сиденьями.

— Слава тебе, Господи.

Годвин уговаривал себя не бояться графа Роланда. Поднимаясь по каменной лестнице в гостевые комнаты госпиталя, он думал, что же граф может с ним сделать. Даже если бы Ширинг был в состоянии встать с постели и обнажить меч, глупо набрасываться на монаха в монастыре — на такое не осмелился бы даже король.

Ральф Фитцджеральд доложил графу, и ризничий прошел в комнату. Сыновья графа стояли по обе стороны кровати: высокий Уильям с зачесанными назад волосами, в коричневых штанах военного покроя и грязных башмаках, и Ричард в епископском пурпуре — его расплывающаяся фигура свидетельствовала о сибаритской натуре и наличии средств к удовлетворению ее прихотей. Кастеру исполнилось тридцать лет, на год моложе Годвина. Двадцативосьмилетний Ричард, вероятно, пошел в мать — в нем не было почти ничего от внушавшего трепет, волевого графа.

— Ну, монах? — спросил Роланд, артикулируя левой частью рта. — Провели свои выборы?

Честолюбца покоробила эта грубость. «Ничего, настанет день, — поклялся он себе, — когда ты будешь называть меня отцом-настоятелем». Возмущение придало ему мужества сообщить неприятные для графа новости.

— Да, милорд. Имею честь сообщить вам, что монахи Кингсбриджа избрали своим аббатом меня.

— Что-о? — взревел Ширинг. — Тебя?

Годвин в притворном смирении опустил голову.

— Больше всех удивлен я сам.

— Но ты мальчишка!

Оскорбление подсказало ответ:

— Я старше вашего сына, епископа Кингсбриджа.

— И сколько ты получил голосов?

— Двадцать пять.

— А монах Мёрдоу?

— Ни одного. Монахи были единодушны…

— Ни одного? — зарычал Роланд. — Да это заговор… измена!

— Выборы были проведены при строжайшем соблюдении всех правил.

— Плевал я на ваши правила. Не хочу, чтобы меня третировала кучка изнеженных монахов.

— Новый аббат выбран братией, милорд. Поставление состоится в ближайшее воскресенье, перед свадьбой.

— Выбор монахов должен одобрить епископ Кингсбриджа. И могу тебя заверить, он его не одобрит. Проведите еще одни выборы и доложите о нужном мне результате.

— Прекрасно, граф Роланд. — Годвин направился к двери. У него было в запасе еще несколько козырей, но он не собирался выкладывать их все сразу. Новоявленный настоятель повернулся к Ричарду: — Милорд епископ, если вам будет угодно побеседовать со мной, вы найдете меня в доме аббата.

Он вышел в коридор.

— Ты не аббат! — крикнул ему вдогонку граф.

Монах дрожат всем телом. В гневе Роланд был страшен, а вспышки случались нередко. Но священник устоял. Петронилла бы им гордилась. На трясущихся ногах избранный настоятель спустился по лестнице и прошел к дому аббата. Карл уже выехал. Впервые за пятнадцать лет у Годвина будет собственная спальня. Его радость лишь слегка омрачалась тем, что лом приходилось делить с епископом, который обыкновенно останавливался здесь, приезжая в город. Формально аббатом Кингсбриджа считался Ричард, и, хотя власть его ограничена, епископ выше аббата. Ричард почти не заходил сюда днем, но вечерами занимал лучшую спальню.

Годвин вошел в зал на первом этаже, сел в большое кресло и стал ждать. Епископ не заставит себя ждать — явится с пылающими от испепеляющих наставлений отца ушами. Ричард богат и могуществен, хоть и не так грозен, как граф. И все-таки против епископа шли только самые смелые монахи. Однако в этом противостоянии бывший ризничий имел преимущество, поскольку знал постыдную тайну Ширинга-младшего, и это прекрасно — как нож в рукаве. Епископ явился через несколько минут, излучая напускную уверенность.