Ревнивая печаль - Анна Берсенева

Она не могла понять, что с нею происходит. Страшный звон стоял в голове, вертелись какие-то слова, складывались в строчки: на талом снеге… как будто спящий на ночлеге… недвижим юноша лежит… – хотя не было никакого снега, и юноши уже не было, только дождь, серый рассвет, тишина, нарушаемая далекими, едва слышными голосами певчих.

Но то, чем начала наполняться ее душа, когда Лера читала Санино письмо, – это поднялось теперь к самому горлу, смешиваясь с ясно звучащими строчками, разрывая ее изнутри.

Вдруг Лера подумала: «Господи, ведь если бы я лежала сейчас здесь, под этим ужасным крестом, а Саня пришел ко мне – разве он думал бы хоть о чем-нибудь, слышал бы какие-то строки, слышал бы голос: что ж? убит… Разве могло это быть с ним?! Да он бы просто забыл обо всем, кроме того, что меня нет, больше нет и никогда не будет, и заплакал обо мне, ни о чем не думая и ничего не слыша…»

И как только она подумала об этом, как только это промелькнуло в ней – словно невидимая преграда обрушилась в ее груди.

Ничего она больше не помнила, обо всем забыла – и слезы полились таким же неостановимым потоком, каким лилась из Саниных глаз синева!

Никогда в жизни Лера не плакала так. Прежде она всегда плакала о себе: о том, что поссорилась с дворовой подружкой, что приходится торговать заколками на рынке, что бросил Костя, что жизнь трудна и безжалостна – о себе.

А сейчас у нее не осталось ни одной мысли о себе, у нее вообще не осталось мыслей, и себя она забыла совершенно. Она плакала только о нем, о мальчике синеглазом, о его так бессмысленно оборвавшейся любви и жизни, об умолкнувшем его голосе и навсегда закрывшихся глазах.

Она плакала из последних чувств, за которыми уже ничего нет, которые отделяют жизнь от смерти.

Лера не знала, сколько времени простояла, прижавшись лбом к медальону на черном кресте и задыхаясь от слез.

Когда она подняла глаза, ей показалось, что мир переменился до неузнаваемости.

Она не сразу поняла, что же произошло. Ведь ничего на самом деле не изменилось: так же моросил дождь, так же блестел мокрый мрамор, и кусты у ограды кладбища так же шелестели желтеющими листьями.

Но она смотрела на все другими глазами. Но в ее душе все переменилось за эти минуты.

Того, во что она была погружена уже так давно – вязкой пустоты и безразличия, благодаря которым она только и могла в последнее время выдерживать жизнь, – этого больше не существовало!

Все это словно вымылось из ее души мощным потоком слез – и душа стала такая как есть: переполненная болью одиночества, ревнивой печалью, бессмысленностью жизни без Мити.

Лера не думала об этом так ясно и отчетливо. Она вообще ни о чем не думала, обводя взглядом ряды могил в старых оградах, – просто чувствовала, что сердце у нее вот-вот разорвется от ничем больше не сдерживаемой боли.

Она долго еще стояла, неотрывно глядя в Санины смеющиеся глаза. Только в эти мгновения утихала боль, а в остальные, бесконечной чередой маячившие впереди, – ей предстояло жить со своей болью, не надеясь больше ни на чью поддержку.

Лера вышла из могильной ограды, отошла на несколько шагов и оглянулась снова. Саня провожал ее взглядом, и взгляд был все такой же – веселый и влюбленный.

«Он теперь всегда так будет на меня отсюда смотреть, – вдруг подумала Лера. – Это же он на меня тогда и смотрел, когда его сфотографировали…»

Ей стало немного легче от этой мысли.

В церкви Лера поставила свечку у иконы, перекрестилась и, заглянув в печальные глаза Богородицы, попросила для Сани царства небесного и вечного покоя – вместо счастья, о котором ей так хотелось просить для него, живого…

Она долго еще смотрела в зеркальце заднего вида на купола церкви и ограду кладбища – и, ей казалось, на фотографию на черном кресте.