Жена чайного плантатора - Дайна Джеффрис

Той ночью и следующей Гвен слышала, как Лоуренс ходит по своей комнате. Ее раздражало присутствие в доме Кристины, нервировали упоминания имени Сави Равасингхе, и ей очень хотелось, чтобы муж пришел к ней в постель, чтобы она могла прижать его к себе. Но он не появлялся. К тому же и Верити, державшая сторону Кристины, не спешила уезжать. Все были поглощены обсуждением бренда, и тему отъезда Верити больше никто не поднимал.

Пока взрослые были заняты своими делами, Гвен позволила Лиони и Хью играть в ее комнате. В окно спальни бил солнечный свет. Вместе с Навиной Гвен сидела за столом, ей припекало сзади шею и плечи. Близнецы скакали на кровати и повторяли какую-то считалку, похожую на сингальскую версию «Шалтая-Болтая», а она думала о Кристине: приезд этой женщины сказался на Лоуренсе, он отдалился от нее.

В окно Гвен видела, как они сидят рядышком на скамейке в саду, и пыталась убедить себя, что темой их беседы был исключительно и только новый бренд. Тем не менее ее охватило ощущение внутренней пустоты и заброшенности, она оказалась отлученной от мужа в собственном доме. Для нее дом был не просто местом. В это понятие входили ее связи со всем, к чему она прикасалась, что видела и слышала. Это была спокойная уверенность в окружающем мире, в безопасности исхоженных путей. Ткань бытия, связующие нити, запахи; цвет чая в чашке по утрам; то, как Лоуренс отбрасывал в сторону газету перед уходом на работу; топот Хью по лестницам, раздававшийся тысячу раз на дню. Но теперь происходило что-то необычное, земля уходила из-под ног, все изменилось.

Ее бросило в жар, и на какое-то мгновение она возненавидела Кристину почти так же сильно, как ненавидела Сави Равасингхе, но еще противнее было ощущать, что они превратили ее в такую ревнивую и запуганную женщину. Ей захотелось куда-нибудь скрыться, но она взглянула на детей и устыдилась, злость ее утихла.

– Осторожнее, Хью! – крикнула Гвен. – Не забывай, что у Лиони больная нога.

– Да, мама. Поэтому она скачет только на попе.

В дверь постучали, и вошла Верити:

– Я подумала, тебе следует знать, что Лоуренс согласился на предложение Кристины.

Гвен потерла шею:

– Боже мой, правда?!

– Им нужна твоя подпись на каком-то документе. Потом понадобится еще. – Она помолчала и взглянула на детей, которые притихли и неподвижно сидели на кровати. – На твоем месте я бы избавилась от этой чумазой девчонки.

– Не вполне понимаю, что ты имеешь в виду.

Верити склонила голову набок и, криво улыбаясь, продолжила:

– Слуги шепчутся. Они не понимают, почему к этой девочке такое особое отношение. Ты сама знаешь, какие они.

Гвен хмуро глянула на нее:

– А я думала, ты собираешь свои вещи.

Верити снова улыбнулась:

– О нет. Ты, Гвендолин, может быть, его жена, вторая жена, а я его единственная сестра. Я еду играть в теннис с Пру Бертрам. Пока.

– А как же твой муж? Разве можно так с ним обходиться?

Верити пожала плечами:

– Это тебя совершенно не касается.

– Это правда? – спросила Гвен у Навины, когда Верити ушла. – Насчет слухов?

Старая айя вздохнула:

– Это ничего не значит.

– Ты уверена?

– Я говорю им, это хорошо, что у Хью есть друг.

В коридоре послышался шум, а за ним – звук шагов. Гвен испуганно оглянулась.

Навина щелкнула языком:

– Это один из слуг, леди.

Хью и Лиони снова запрыгали на кровати, и внимание Гвен рассеялось. Предостережение Верити не давало ей покоя. С того момента, как она привела в дом Лиони, жизнь ее разладилась. Пойманная в ловушку собственных страхов, она каждый раз вздрагивала, стоило ей услышать скрип половиц, и испуганно озиралась, ожидая худшего. Гвен до такой степени извела себя мыслями о возможных ужасных последствиях своего решения, что перестала отдавать себе ясный отчет в происходящем.