Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Это правильно.

Этот мужчина.

Это место.

Всё идеально.

Что-то тёплое шевельнулось глубоко в моей груди — и я понимаю, что он чувствует то же самое. Он счастлив, безмерно счастлив… но в то же время — печален. Я хмурюсь, желая узнать причину, но он обводит языком затвердевший бугорок и ускоряет движения. В них нет жестокости, хотя мне кажется — она могла бы быть, и мне бы это даже понравилось. Он позволяет мне принимать его, пока я вращаю бёдрами, прижимаясь клитором к его основанию. Его прикосновения — нежные, благоговейные, полные обожания. Его губы скользят по каждому сантиметру моего тела.

И вот он наклоняется, целуя мою грудь, — и мой взгляд останавливается на его шее. Во рту мгновенно становится влажно.

Потребность укусить.

Потребность пить.

— Да, любовь моя. Пей. Всё в порядке, возьми то, что тебе нужно, — шепчет он.

Я не колеблюсь. Мои зубы впиваются в его шею — он содрогается в ответ, а на моём языке расцветают ноты пряностей и кедра. Мой ритм ускоряется, но я уже — бессвязное, всхлипывающее существо. Ему приходится поддержать меня: его руки обхватывают мою спину, прижимают вплотную, пока я пью, а его бёдра продолжают двигаться.

Я не готова к тому, что происходит дальше: моё тело сжимается, взрываясь миллионами ослепительных осколков света. Я словно растворяюсь в наслаждении, перестаю быть привязанной к этой земле — но, оторвавшись от его шеи, обнаруживаю, что цела и невредима.

Прикрыв тяжёлые веки, я наблюдаю, как он следует за мной через грань, отчего я каким-то образом ощущаю себя ещё полнее, чем прежде. Мои глаза закатываются, когда новый оргазм накрывает меня; наши лбы соприкасаются, пока мы вместе переживаем эту волну наслаждения.

Его губы касаются моего носа в нежнейшем поцелуе.

— Я люблю тебя.

Я поднимаю на него взгляд, слизывая его кровь с губ. Я знаю — он говорит это искренне. Ни на секунду в этом не сомневаюсь.

45

Вечные Кости

Молли

Он прижимает к себе моё обессилевшее тело, на мгновение задерживает взгляд на моей шее, а затем укладывает меня к себе на грудь. Я сижу между его согнутых ног, а его пальцы перебирают мои волосы так непринуждённо, словно это самое естественное занятие на свете. Мне кажется, что я должна задать ему сотню вопросов, но ни один не приходит на ум. Где-то на задворках сознания шевелится какая-то важная мысль, но, едва я пытаюсь ухватиться за неё, она ускользает — словно песок сквозь пальцы.

Вспышка: холодная вода, плещущаяся о заснеженный берег.

Розовый единорог среди ярких красок в месте, где ему не положено быть.

— Меня зовут Элрик. Хочешь послушать историю? — спрашивает он.

— Элрик, — повторяю я, кивая, и мне нравится, как это имя звучит у меня на языке.

Он целует меня в макушку, словно набираясь сил перед чем-то важным, пока я устраиваюсь у его обнажённой груди.

— Семьсот лет назад я встретил женщину по имени Лукреция. Она была совершенна. Самая совершенная женщина на свете, и то, что было между нами, было прекрасно. Это было даровано нам богами. Она была второй половиной моей души, но хотела того, чего я не мог ей дать. А я был эгоистом — слишком гордым, чтобы отказать ей в чём-либо. То, что у нас было, было идеально, но так не могло продолжаться…

Мой рот приоткрывается, а в груди разрастается знакомая боль — печаль, глубокая, всепоглощающая.

— Я терял её снова и снова, — продолжает он с дрожащей улыбкой. — Но она всегда находила меня вновь.

Я сижу перед ним, скрестив ноги, укутавшись в простыню. Из моего горла вырываются глухие, прерывистые всхлипы, пока он завершает свой рассказ — наш рассказ. Слова звучат сокрушительно правдиво, но воспоминания не укладываются в голове, словно я не могу их ухватить. Среди множества болей эта — одна из самых острых.

— Но теперь всё позади? — спрашиваю я, икаю, поражённая видом своих слёз с тёмным отливом.

Если Элрик был прекрасен при свете дня, то в лунном сиянии он невыразимо прекрасен.

— Да, моя Syringa. Всё кончено. Мне так жаль. Я обрек нас обоих, потому что всё ещё тот же эгоистичный, отвратительный человек, который не заслуживает тебя.

Мой взгляд падает на распахнутые окна — я смотрю на океан, бьющийся о скалы. Странный, чернильного цвета маяк отбрасывает луч на дальнюю сторону замка. Кажется, это прекрасное место, чтобы провести здесь вечность.

Мои губы приоткрываются, когда он ласково берёт моё лицо в ладони.

— Я клянусь тебе, я потрачу всю оставшуюся жизнь, чтобы заслужить твоё прощение. За всё, за каждую ошибку.

— Всё в порядке, — успокаиваю я его, но он не принимает этого.

— Ты любила цветы. Здесь они не растут. Я отнял у тебя цветы.

Цветы? Какая пустяковая вещь.

Тихий смешок вырывается из моего горла, смешиваясь со всхлипом, пока этот прекрасный, сломленный бог умоляет меня о том, что у него всегда было. Его глаза расширяются, когда я кладу ладони на его руки и улыбаюсь ему.

— Если я буду скучать по цветам, я нарисую их. Ты наверняка сможешь научить меня снова. Мне не нужно прощать тебя за то, что ты так яростно любишь меня. Чего ещё я могу желать?

Его слёзы темнее моих скользят по щекам, а губы дарят мне нежный поцелуй. Больше слов не нужно. У нас впереди вечность, чтобы поговорить обо всём, о чём он рассказал мне этой ночью. Чтобы рассказать истории о нашем смехе, криках и слезах. О украденных взглядах и каждом «привет», каждом его «прощай».

Прошло ещё два восхода и заката луны, прежде чем я почувствовала себя достаточно сильной, чтобы выйти из нашей спальни. Мои глаза широко раскрываются при виде величественного замка, раскинувшегося передо мной.

Вспышки воспоминаний: я прижата к лестнице, сердце бешено бьётся в груди — там, где теперь оно молчит. Моё естество пульсирует от желания, пока он нависает надо мной, его чернильные глаза поглощают меня.

Мои пальцы скользят по перилам, а Элрик держится позади, давая мне время. Человек, который убил меня, Картиэль,