Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Ладно-ладно, не ежься. Что за идея?

Не хотелось говорить, ну да ладно.

— Литературное кафе. Место, где можно купить хорошую книгу и тут же её прочитать.

— А чем оно будет отличаться от обычных сетевых кофеен?

— Книжными полками, Ань! — я почти выплевываю эти слова.

Я знаю, что идея звучит по-детски, утопично. Но я так долго искала место, где мне было бы уютно, и не нашла его в этом городе.

— К маме заезжала? — перевожу я тему.

— Да, еще днем. Знаешь, я так рада за нее. Она выглядит по-настоящему счастливой. Кажется, впервые за долгие годы.

— Я тоже за нее рада, — тихо отвечаю я.

Мама заслужила этот покой. Мы обе помним те годы, когда её счастье было таким же хрупким, как старый фарфор.

— Осталось только тебя пристроить, — Аня хитро прищуривается.

— А зачем меня пристраивать? Я в порядке.

— Ну, так-то оно так, но мне кажется, ты от безделья маешься. С одной работы на другую скачешь, книги эти глотаешь тоннами… У нас уже квартира больше на филиал библиотеки похожа. А это чьи?

Она вдруг протягивает руку и берет с подоконника пачку сигарет. Рустам. Чертов Рустам, вечно оставляющий свои следы, как метки на территории.

— Ты курить начала? — в голосе Ани звучит искреннее недоумение.

— Да так, балуюсь иногда. Вроде законом не запрещено.

— Понятно… просто крепкие такие. Мужские. У нас Вадим такие курит. Угробит себя раньше времени, — она со вздохом кладет пачку обратно.

— Если что его и угробит, так это работа в органах, а не табак, — замечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вадим, сын Ани, мой племянник. — Тут ты права. Вообще не понимаю, как ему в голову пришло пойти в МВД. С его-то мозгами.

— Ты его отговаривала?

— Ой, это мягко сказано! Я такой скандал закатила, когда он документы подавал. Думала, стены рухнут.

— А кем ты хотела его видеть?

— Да кем угодно, Оль! Лишь бы без этого ежедневного риска. Лишь бы спать спокойно по ночам.

Мы молча пьем чай. Горячая жидкость обжигает язык, но не согревает.

— Вот ты бы хотела такую работу своим детям? — вдруг спрашивает она.

В голове эхом проносятся слова Рустама: «Я сделал вазэктомию»

— Мне кажется, какую бы работу дети ни выбрали, они всё равно в чем-то разочаруют родителей, — отвечаю я, глядя в окно на ночные огни.

— Это еще почему?

— Потому что мы хотим видеть в них себя. Пытаемся реализовать через них свои нерастраченные амбиции. Это эгоистично.

— Ну, это явно не про нас с Ромой. У нас с реализацией всё в порядке.

— Да, но вас угнетает, что ваши дети не пошли по вашим стопам. Вы так старались их подтолкнуть, направить… А итог?

Аня усмехается и качает головой. — Знаешь, тебе надо меньше читать, Оля. Слишком много философии для одного вечера.

Мы болтаем еще около часа. О мелочах, о погоде, о планах на лето. Как бы Ане ни хотелось снова перевести разговор на те сигареты или на наличие у меня гипотетического мужчины, я мастерски увожу тему в сторону. Мысленно я проклинаю Рустама — за его неосторожность, за его присутствие в моей жизни, которое невозможно скрыть.

Внезапно у Ани в сумке надрывно заливается телефон. Она извиняется и берет трубку. Я наблюдаю, как её лицо в одну секунду превращается в маску. Живые, теплые черты застывают, кожа бледнеет, становясь прозрачной. Я вся обращаюсь в слух, чувствуя, как воздух в кухне становится густым, колючим.

— Он жив? — шепчет Аня. Её голос дрожит так сильно, что я едва разбираю слова. — В какой больнице?.. Да… я еду. Сейчас.

Она медленно опускает телефон. Руки ходят ходуном, она не может попасть пальцем по кнопке сброса.

— Ань… что-то с Ромой?

— Это Вадим. Вот я же предупреждала его! Машину взорвали, а он рядом был! Сейчас в реанимации. Боже, боже, боже, — закрывает она лицо руками, а я медленно трогаю ее холодную кожу.

— Может быть мне с тобой поехать.

— Ты не против? Рома на операции и непонятно когда освободится. Мне бы пригодилась твоя помощь.

— Конечно, я быстро, — выбегаю из — за стола и в комнату, где натягиваю джинсы, носки и футболку. А у самой в голове крутятся мысли, что слишком много взрывов для одной недели. И учитывая что Вадим и Рустам не редко сотрудничают, то не связаны ли эти два случая.

Пока мы идем к машине Ани, пока едем в сторону больницы меня пробирает страх. И я не знаю чего боюсь больше, того, что Вадим пострадал из — за Рустама или что Рустам мог оказаться рядом с ним.

* * *

Глава 82

— Подождем тут, там операция идет, — Она уже успела поговорить с медсестрой и всё выяснить, пока я стояла в оцепенении, вдыхая густой, стерильный запах хлорки.

Сестра садится рядом на жесткое пластиковое кресло и крепко сжимает мою ладонь. Пальцы у неё ледяные.

— А Настя как назло уехала. Спасибо, что поехала со мной, Оль.

— Как же иначе, — я смотрю на её побледневшее лицо.

Удивительно, какой слабой в этот момент кажется Аня. Она всегда была для меня скалой, несгибаемой и правильной, а сейчас её плечи опустились, и она словно стала меньше ростом. Мы сидим в тишине, которую нарушает только мерное гудение ламп дневного света и далекий скрип каталок.

Я почти проваливаюсь в тяжелую дрему, когда замечаю знакомое лицо.

Равиль. Водитель Рустама.

Он идет мимо стойки администратора, глядя прямо перед собой.

Костюм помят, на щеке — темное пятно, похожее на копоть. Мозг услужливо подбрасывает версию: он знаком с Вадимом через Рустама, просто пришел узнать новости. Я бы и дальше убеждала себя в этом, если бы следом не появилась Люся.

Эту девицу я не видела несколько лет, но такие лица не забываются. Та самая, которая когда-то так технично соблазнила моего профессора, чтобы потом подставить его под шантаж. Она идет уверенно, постукивая каблуками по кафелю. На ней дорогое пальто, безупречный макияж, и ни одна жилка на лице не дрожит.

Может, это совпадение? Может, она пришла к Вадиму? Сердце начинает колотиться о ребра, как пойманная птица.

— Здравствуйте, подскажите, Хасанов Рустам в какой палате? — её голос звучит звонко и требовательно.

— А вы ему кто? — медсестра нехотя отрывается от журнала.

— Я его невеста. Он в порядке?

Слово «невеста» бьет под дых сильнее, чем новость о взрыве. В глазах на мгновение темнеет. В груди разливается едкая, удушливая горечь.