Жестокие сердца - Ева Эшвуд

Что мать Мэлиса и Вика ему не мать.

Его сине-зеленые глаза мрачнеют, наблюдая за выражением моего лица, пока я перевариваю его слова. Его братья смотрят на нас. Брови Мэлиса сходятся на переносице от замешательства. Я киваю, не сводя глаз с Рэнсома. Комок в горле растет.

– Да, – шепчу я. – Я помню.

29

Рэнсом

Я выдерживаю взгляд Уиллоу, вижу все эмоции в ее прекрасных глазах. Она знает, что для меня значит говорить это вслух перед моими братьями, но я хочу доказать ей свою точку зрения. Мне нужно, чтобы она поняла: только потому, что Трой – отец ее ребенка, не значит, что ее ребенок будет похож на него.

Кровь – это еще не все.

Я знаю, в глубине души она, вероятно, уже осознала эту истину. Но сейчас ее гложут страх, гнев и тревога. И это признание – единственный способ, чтобы напомнить ей, что семья – это то, что мы создаем сами, а не то, что навязано нам нашей ДНК.

Честно говоря, я никогда по-настоящему не задумывался о том, как расскажу своим братьям правду о том, что мы лишь сводные. Я точно не думал, что это произойдет в такой момент.

Немного отступив от круга, я делаю глубокий вдох.

Мэлис и Вик переводят взгляд с меня на Уиллоу, явно понимая, что мы что-то утаиваем.

– В чем дело? – спрашивает Вик. – Что ты ей сказал?

– Итак, дело в том… – Я прочищаю горло. – Я много знаю о том, что кровь – это не единственное, что может сделать кого-то членом семьи. В общем-то, из-за нашего дерьмового отца, но также и потому, что… у нас разные мамы.

Брови Мэлиса взлетают вверх, а Вик морщится. Я провожу рукой по волосам и продолжаю:

– У меня была другая мать, с ней наш дорогой папаша тоже обращался как с дерьмом. Но, в конце концов, она умерла, и Диана предложила вырастить меня.– Я прочищаю горло.– Я давно знал, просто не хотел об этом говорить. Наверное, не хотел, чтобы вы видели во мне кого-то другого, кроме своего настоящего брата. Единоутробного брата.

Я немного неловко пожимаю плечами, ожидая их ответа. К счастью, особенность Мэлиса в том, что он совсем не умеет скрывать свои эмоции. На секунду он выглядит смущенным, а затем удивленным.

– Какое это, черт возьми, имеет значение? – наконец спрашивает он. – Ты всегда был с нами, и это важнее всего остального.

Вик кивает.

– И мама любила тебя, это самое главное. Мы видели, как она заботилась о тебе, пусть ты и не был ее сыном по крови.

У меня в груди что-то сжимается при воспоминании о женщине, которую я всегда буду считать своей матерью.

– Она была, блин, просто святой, – бормочу я.

Мэлис кивает, стиснув зубы. Его глаза, как всегда, когда мы говорим о маме, светятся любовью и безудержной преданностью. Вик кивает, и когда я смотрю на него, он удерживает мой взгляд и тихим голосом произносит:

– Ты наш брат. Не важно, одинаковые ли у нас родители или нет. Семья – это не обязательно кровное родство. Важно, кто тебя любит.

– Аминь, твою мать, – соглашается Мэлис. – А еще важно, что настоящей семье можно доверить свою жизнь. И тебе мы всегда доверяли ее, Рэнсом.

Уиллоу тихо всхлипывает, делая шаг вперед и пряча голову у меня на груди. Я обнимаю девушку, чувствуя, как ее слезы впитываются в мою футболку.

– Я же говорила тебе, – шепчет она. – Говорила, что им будет все равно.

– Знаю, – мой голос становится хриплым, а горло сжимается. – Ты была права, ангел. Конечно, права.

Груз, о котором я и не подозревал, наконец спадает с моих плеч. Я запускаю пальцы в волосы моей прекрасной девочки, удерживая взгляд брата поверх ее головы.

Я знаю, отец рассказал мне правду о моей настоящей матери только для того, чтобы подразнить меня, чтобы залезть мне в голову и заставить сомневаться в себе. И в течение многих лет я пытался убедить себя, что есть веская причина не делиться этими знаниями с братьями. Я сказал себе, что это не имеет значения, или что я не хочу обременять их этим.

Но, по правде говоря, я был напуган.

Какая-то часть меня, пусть и маленькая, всегда боялась, что они увидят меня по-другому или будут относиться ко мне иначе, если узнают, что я всего лишь их сводный брат.

Я рад, что теперь все вскрылось. И еще больше рад, что им все равно. На самом деле я и не думал, что им будет до этого дело, но какая-то часть меня всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке, ведь я не был так тесно связан с ними, как они думали.

Но после слов Уиллоу о том, что мы якобы можем отвернуться от нее или от ее будущего ребенка, потому что его отец был чудовищем, – для меня все прояснилось.

Происхождение действительно не имеет значения.

Немного откинувшись назад, я провожу большими пальцами по щекам Уиллоу, вытирая слезы. Ее карие глаза опухли и покраснели от слез, но, как я и сказал ей, когда мы проснулись, она по-прежнему кажется мне красивой. Она всегда будет такой, черт возьми.

– Что бы ты ни решила сделать, мы тебя поддержим, – говорю я ей, заправляя ее спутанные волосы за уши. – Мы будем любить тебя. И если ты решишь оставить этого ребенка, его мы тоже будем любить.

– Правда? – Ее нижняя губа дрожит, и она прикусывает ее зубами.

– Конечно. – Я усмехаюсь, но без юмора, скорее с теплотой. – У нас с братьями был ужасный отец, я не помню свою настоящую мать, а твоя бабушка – одна из самых ужасных старух, которых я когда-либо встречал. Но мы же вышли ничего такие. Черт, да ты даже лучше, чем просто «ничего такая». Ты лучший человек, которого я знаю, ангел. Нам нравится в тебе все. А Оливия пусть катится к дьяволу. Так же, как и Трой. Твоя кровная семья, может, и хреновая, но у тебя есть мы, твоя настоящая семья. – Я вздергиваю подбородок, показывая на себя и своих братьев. – Мы здесь, с тобой, и всегда будем.

Уиллоу утыкается лицом в мою ладонь, закрывая глаза, словно пытается обрести некую опору с помощью этого прикосновения. С ее плеч спадает напряжение. Я обмениваюсь взглядом со своими братьями поверх ее головы.

Мы не сможем