Безрассудный - Элси Сильвер

— Тебе не нужно выключать его на ночь, Тео! — кричит она. — Тебе уже пришлось однажды выбросить свой телефон, и это меня чертовски задело. Мне надо было тогда появиться и потребовать, чтобы ты обратил на меня внимание. Но я не сделала этого. Так что теперь я здесь, требуя, чтобы ты обратил на меня внимание.

— Уинтер, мне так чертовски жаль.

— Есть люди, которым ты сейчас нужен. Мы сильнее этого. И да, я злилась на тебя. Это было глупо. Но знаешь что? Я буду злиться на тебя время от времени. Люди, которые вместе, злятся друг на друга. Они говорят дерьмовые вещи, о которых потом жалеют. Это нормально. Быть беспечным Тео, который никого не выходит из себя и у которого никогда не бывает плохих дней, не нормально. Тебе разрешено психовать. — Она замолкает, тяжело дыша. — Но ты должна психовать вместе со мной.

Мой нос горит. Даже Виви теперь выглядит серьезной.

— Прости. — Мой голос ломается, когда я опускаю голову.

— Ты должен психовать из-за меня, потому что я нуждаюсь в тебе. И я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что меня парализует мысль о том, чтобы продолжать жить без тебя. Тебе нельзя отгораживаться от меня. Потому что ты заставил меня нуждаться в тебе, и теперь тебе придется иметь дело с последствиями.

На этот раз я не игнорирую боль в руках. Я тянусь к женщине, стоящей напротив меня, и прижимаю ее к своей груди. Удивленный вскрик вырывается из ее рта от того, как быстро я двигаюсь, но она не сопротивляется. Мои руки обнимают ее крошечное тело, и я глубоко вдыхаю ее теплый аромат корицы сахара, прижимая ее голову к своему сердцу и закрывая глаза, погружаясь в нее.

— Я действительно зла на тебя, Тео.

— Понятно. — Я смотрю на коляску рядом с нами. Широкие темные глаза Виви смотрят на меня. — Я тоже на себя зол.

— Действительно, чертовски зла, — исправляется она.

Я провожу губами по ее волосам.

— Но ты меня любишь?

Она не колеблется.

— Так сильно, что становится больно.

Я сжимаю ее крепче, впитывая, как хорошо она прилегает ко мне. Теплая и мягкая.

— Добро пожаловать в клуб, Тинк.

Она откидывает голову назад и удерживает мой взгляд. Хотя она выглядит усталой, ее глаза сверкают, как в первый раз, когда она оторвала от меня полоску.

— Я люблю тебя. — Она снова произносит эти слова, словно они незнакомы ей во рту, словно она привыкает к тому, как они ощущаются на ее губах.

Как будто это совершенно новый для нее язык.

Мои руки прочесывают теплые золотистые пряди ее волос.

— Я тоже люблю тебя. А теперь зайди сюда, чтобы мы все могли быть вместе, пока ты очень, очень чертовски злишься на меня, а я схожу с ума, потому что люблю тебя и хочу убить твоего бывшего?

Она отстраняется и отряхивает свою идеально чистую одежду.

— Да. Это звучит идеально.

Я смотрю на Питера, который теперь сидит и трясется.

— Я не думаю, что этот отель подходит для собак.

Уинтер усмехается.

— Он едва ли собака, больше похож на крысу или белку. — Она проталкивается мимо меня. Сумка. Коляска. Ребенок. Собака.

Вся моя жизнь в одной комнате. И она права. Я все еще схожу с ума.

Но почему-то мне лучше с ними здесь.

— Здесь нет шлюх, да? — язвительно говорит она, оглядывая комнату, ища доказательства того, что я никогда, никогда не сделаю с ней.

— Только одна, — отвечаю я, обнимая ее сзади и проводя щетиной по ее щеке.

И Уинтер Гамильтон, закатывающая глаза, никогда не чувствовала себя так хорошо.

— Ладно, Тео. — Ретт щелкает пальцами перед моим лицом, пока мы сидим наверху забора.

Я должен слушать. Я должен смотреть. Я должен быть погружен в игру.

Но мои девочки на трибунах.

Та, которая весь день повторяла одни и те же слоги. И та, которая дремала в моей кровати и хмурилась, когда я вернулся в свою комнату с Питером и Виви на руках.

— Все еще злишься на меня? — спросил я.

— Нет, я злюсь на себя.

— Почему?

— Потому что я должна злиться на тебя, но, глядя, как ты катаешься с малышом и чихуахуа, мне хочется... — Она покачала головой и покрутила рукой, пытаясь объяснить.

— Упасть на колени и использовать этот ехидный рот?

Она сердито посмотрела, но ее губы дрогнули. Легчайшее дрожь.

— Неважно. Я все еще злюсь на тебя.

Но теперь она на трибунах, держит нашу дочь. И в паре ковбойских сапог с декоративным стальным носком, тесных джинсах и майке, которая только и делает, что выставляет напоказ ее грудь. Клянусь, на них масло, судя по тому, как свет отражается от круглых верхушек.

— Чувак, проснись нахуй. Включай игру— Ретт тычет меня в ребра, и я отшатываюсь.

— Ой. Больно.

— Поблагодаришь меня потом, когда Уинтер захочет сделать тебе минет в знак поздравления за победу.

Я потираю место, куда он зажал пальцы.

— Грубо.

— Быстрому Огню все равно, кто на трибунах. Он просто хочет, чтобы ты умер. Ты вытащил хорошего быка. Если ты не упадешь, то ты вытащил подлого ублюдка. Не дай ему победить.

Этот комментарий выводит меня из моего возбужденного оцепенения.

— Ты последний гонщик, который уйдет. Этот червяк Эмметт вернулся с хорошим счетом сегодня. Лучше, чем ты набрал вчера вечером. Он не отдаст чемпионат легко, так что пристегнись, Лютик. Тебе нужно будет сильно ударить по шпорам сегодня вечером.

Я киваю. Он прав. Мне придется разозлить этого быка еще сильнее, чем он уже будет. А он уже известен своей гневливостью. Вот почему у него есть место на трассе.

— Плечи назад. Подбородок вниз. И приготовься к смене направления, чтобы не скатиться прямо в колодец. Я буду твоим героем только раз в этой жизни. Понял?

— Понял. — Я чувствую это тогда. Сосредоточенность. Спокойствие. Ощущение, что я сижу там же, где когда-то был мой отец. Делаю то, что он делал.

Каждый раз, когда я поднимаюсь сюда, каждый раз, когда я сажусь на быка, я чувствую себя ближе к отцу, чем где-либо еще.

Мы смотрим на Джуда. Он продержался восемь секунд, но это была простая поездка.

Ничего, что понравится судьям.

— Внимание! Быстрый огонь! — кричит кто-то.

Черный бык бежит по желобу прямо в загон, глаза у него дикие, струйка слюны уже капает изо рта.

Некоторые могут подумать, что сейчас наступает момент, когда нервы берут верх,