Рябиновый берег - Элеонора Гильм

– Басурман помирает. Знаешь такого? – Помялся, ожидачи, что его пустят во двор иль ответят. Да зря. – Ты Нютка будешь? Сказывал искать тебя на улице, что вниз от острога. Басурман, он зовет тебя. Все говорит, говорит раз за разом. То Оксюшка, то Нютка – зовет и успокоиться не может.

Слова его не сразу дошли до ушей – будто летали вокруг докучливыми оводами.

Басурман.

При смерти.

Зовет.

Мать.

Или Нютку.

Чего захотел!

– Не знаю никаких Басурманов.

Сказала и затворила ворота.

* * *

Жила бы с малым сынком – некому было бы вгрызаться в душу. А здесь началось.

– Милая, а кто приходил к нам? Про Басурмана какого-то слышала, кто такой?

Хворая, бессильная Леонтиха словно ожила. Она спрашивала раз за разом, болтала через тын со сплетницей-соседкой. Бабье любопытство – великая сила и великое испытание.

– Леонтиха, я… Богом прошу, не надобно ничего про Басурмана.

Тем вечером Сусанна дольше обычного возилась в огороде, с особой остервенелостью драла сочную крапиву, не замечая, что пальцы покрылись волдырями. Пару раз прикрикнула на Фомушку – он выплевывал вкусную, сдобренную медом кашу. Принялась варить щи с той крапивой да опрокинула варево на себя.

– Ты посиди, милая, – сказала Леонтиха и принялась, не разгибая спины, хлопотать по хозяйству – впервые за много-много дней.

Наступила ночь. Ждала от нее забвения и покоя, только их и в помине не было. Тихонько посапывал сынок, храпела старая Леонтиха, а Сусанна все ворочалась с боку на бок.

Басурман – прозвание это следовало неотступно, а за ним – боль, обида и страх.

Сусанна встала, прошлепала босиком по деревянному полу – он приятно холодил гудевшие от усталости ноги. Светлая июньская ночь о чем-то пела птичьими голосами, шелестела ветками и назревающими ягодами, лаяла голосами псов в чужих дворах – Белонос благоразумно спал.

Тихо-тихо зачерпнула водицы. Тем разбудила старую Леонтиху, та заворочалась, закряхтела, закопошилась, принялась спускаться с лежанки, чуть не упала – Сусанна вовремя подхватила легонькую старушонку.

И, посидев немного у стола, та молвила:

– Сказывай, милая.

Как ни противилась Сусанна, как ни отгоняла старуху, а все ж решилась.

– Лишь бы сынок не проснулся. Чего сказывать-то? Украли меня тогда. Украли из дома тетки в Великом Устюге. Отцов слуга и… этот Басурман.

Сначала она спотыкалась, пила колодезную водицу. Как тяжко рассказывать о таком. О злыднях и зимовье, о жадности и убийстве. О Синей Спине, мучителе, что обратился в любимого мужа.

Леонтиха слушала хорошо. Не задавала глупых вопросов, не перебивала, только охала да шептала: «Бедная ты, бедная». Словно не в ее доме держал Синяя Спина свою пленницу, будто не ее, старуху, просила о помощи. Да кровью изойдешь – всем обиды припоминать.

Сидели они долго. Уже занялась заря, подал голос сынок, что всегда требовал молока спозаранку, а Сусанна все не могла отыскать ответ: для чего надобна она Басурману? как посмел звать ее?

Леонтиха, ежели и хотела чего сказать, молчала, только причитала по привычке своей о бабьей доле да несчастье. Словно издевалась: то спрашивает без умолку, то и махонького совета дать не желает.

Не выдержавши, Сусанна молвила:

– Так чего же мне делать? Не обязана я ничем… Хромой однорукий зверь – пусть по-звериному и умирает.

– Так ты ж человек, – ответила старуха.

* * *

Как отыскать дом, где умирал злыдень Басурман? Сусанна не поленилась, сходила к колодцу. Ни одна из баб такого прозвища не слыхивала. Богдашка, коего отправили к верхотурским казакам, тоже вернулся ни с чем.

Сусанна плюнула на гору навоза, что выгребла из курятника, и решила: не быть ей человеком.

– Гляди, к нам гостья пришла! – Леонтиха грелась на солнце, забавляла Фомушку и первой услыхала стук.

Сусанна успела выбежать во двор, оглядеть гостью: полное лицо с морщинами, старый убрус, истоптанные сапоги и печаль в глазах.

Только и оставалось, что, услышав: «Ждет тебя… Помрет скоро… Богом прошу», переодеть рубаху да умыться. Спросить старуху: «Уследишь за Фомушкой?» И пойти к человеку, которого вовсе не хотела знать, к человеку, который умирал где-то посреди залитого вечерним солнцем Верхотурья.

* * *

Бабу звали Дарьицей. Несмотря на изрядный возраст, она почти бежала по хитросплетению улочек и переулков, луж, что никогда не высыхали, тупиков и остервенелых псов.

Она не стыдила Сусанну, не сказывала, кем ей приходится Басурман, не спрашивала ни о чем. Просто шла вперед, изредка оглядывалась, будто боясь, что строптивая молодуха отстанет и свернет куда-нибудь в подворотню, не желая исполнять последнюю волю умирающего.

Улочка, где она жила, коптила, дымила и обжигала нос резким запахом. Сусанна сразу и не поняла, что это, да потом услыхала и увидала кузни – несло каленым железом. Она сморщила нос, прикрыла рукавом, а потом устыдилась – тоже нашлась барыня.

Дарьица провела ее во двор, ловко нырнула в какую-то клетушку. Сусанна решила, что надобно следовать за ней. Склонила голову, ступила в темноту, пахнущую болезнью.

Да, этот дух ни с чем не перепутаешь. Тут же вспомнила, как мучился муж тетки Василисы, как боялись его горницы девки, и выдохнула громко, так, что Дарьица, поди, услыхала ее.

– Вот.

Что-то неясное скукожилось под тряпьем…

Оно заворочалось, выпростало руки – и Сусанна с замиранием сердца поняла, что там лежит, умирает – не обманули! – Григорий Басурман, ее похититель, тать.

– В кузне беда случилась. Молот… А он одной рукой не совладал. Вот так… Пойду я. Привела к тебе Нютку, слышишь?

Дарьица постояла рядом, то ли ждала от Сусанны ответа, то ли какого-то слова от умирающего.

Оба молчали.

Дарьица размашисто перекрестилась, молвила: «Вот», провела трясущейся рукой по лицу и вышла.

Сусанна успела подумать, что же есть меж этой немолодой бабой и Басурманом, а в следующий миг куча заворочалась, вытянула голову – черную с сединой, лохматую. Голова что-то попыталась сказать, да не вышло. Опять – и наконец пробормотала:

– Оксюша, поди сюда.

– Я Нютка, а вовсе не Оксюша.

– Поди!

Теперь это походило на Григория Басурмана, сурового, даже страшного – такого она знала. Целой десницей показал на место рядом с собой и даже подвинулся с громким стоном, чтобы могла привольно сесть.

Как ни претила близость с Басурманом, Сусанна все же устроилась рядом – на самом краю лавки. И чуть не закашлялась, так велик был смрад от гниющей плоти, спрятанной под тряпьем.

– Пришла, все же пришла… Оксюша, женка… Бог видит, видит.

Басурман говорил что-то бессвязное, странное, пугающее, иногда хватал ее за руку.