Коварный супруг - Катарина Маура

Валерия пинает одну из футболок, которая упала на пол, когда я пытался распаковать вещи Сиерры, и я смотрю на нее, чтобы увидеть, что она смотрит на меня с чистой ненавистью в глазах.

— Ты должен был уважать ее выбор, когда она решила быть с тобой, даже после того, как это чуть не стоило ей жизни. Это она должна была убежать, испугавшись того, за кого вышла замуж, но она поддержала тебя, и ты этого не заслужил.

— Валерия, — ругает мама, но она качает головой.

— Нет, — огрызается она. — Кто-то должен это сказать, и это могу быть я. Я глубоко разочарована в тебе, Ксавьер. Я никогда, никогда не прощу тебя, если из-за твоих действий я потеряю свою невестку. Она никогда не дрогнула, через что бы ты ни прошел, но именно я сидела с ней, когда она выбирала грустные фильмы для просмотра по ночам, чтобы у нее был повод поплакать, когда ты не приходил ночью. Это я тащила ее к маме и папе на ужин, чтобы она хоть что-то ела, а не работала и не морила себя голодом в твое отсутствие. Знаешь ли ты, что я умоляла ее не отказываться от тебя после того, как ты заявил в прессе, что ваш брак — это деловая сделка? Я держала ее за руки и умоляла, хотя должна была просто ударить тебя по лицу за то, что ты причиняешь ей боль. Я должна была просто вбить в тебя здравый смысл.

Она делает шаг ко мне, и мама хватает ее за руку, бросая на нее предостерегающий взгляд.

— Мы не решаем наши проблемы с помощью насилия. Больше нет, — напоминает она моей сестре, которая смотрит на меня так, будто презирает меня, будто это ее я обидела.

— Я все исправлю, — обещаю я, молясь Богу, чтобы у меня получилось, чтобы Сиерра дала мне шанс исправить свои ошибки. — Я сделаю все, что потребуется, клянусь.

Глава 64

Сиерра

Я поднимаю голову, услышав звук охранного уведомления от одного из роботов, подаренных мне Лексом, и его странное маленькое лицо превращается в видеозапись, показывающую Ксавьера, сидящего на капоте своей машины перед моим домом.

Он появляется каждый день, и хотя я отказываюсь впускать его в дом, он не перестает появляться. Каждый день он оставляет мне маленькие подарки — еще больше аннотированных книг, которые я не решаюсь открыть, бесчисленные розы Джульетты, красиво упакованную сырную тарелку из французского ресторана, который я так полюбила, и бесконечное количество маленьких записок с короткими сообщениями о том, что он скучает по мне и любит меня.

Кажется, он знает, что я наблюдаю за ним, потому что он поднимает голову и улыбается прямо в камеру в своей уничтожающе красивой манере, протягивая прозрачный пакет, наполненный, похоже, домашним печеньем, с большой надписью «СДЕЛАЛ ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ. Я ОБМЕНЯЮ ИХ НА МИНУТУ ТВОЕГО ВРЕМЕНИ ЗА ОДНО ПЕЧЕНЬЕ.» Я в полном недоумении наблюдаю, как он достает еще одну табличку и демонстрирует мне. «Я СЪЕМ ИХ, ЕСЛИ ОНИ ТЕБЕ НЕ НУЖНЫ.»

Я хмурюсь, когда он тянется к пакету и вытаскивает печенье, а затем откусывает большой кусок, давая понять, что не собирается оставлять их мне, как это было со всеми остальными вещами, которые он мне давал. Я вздыхаю, наблюдая за ним, странно благодарная за то, что он, кажется, снова превратился в человека, в которого я влюбилась, и одновременно испытывающая горечь по этому поводу. Я не могу отделаться от ощущения, что он делает это только потому, что я ушла, и я не могу вернуться к тому, кто не ценит то, что у него есть, пока оно не исчезнет. Он снова примет меня как должное, как только все это закончится, и в следующий раз я не переживу душевной боли. Это разрушило меня, когда я чувствовала, что меня недостаточно, и это пошатнуло мою самооценку, разбило мое сердце.

Ксавьер удивленно поднимает глаза, когда я открываю входную дверь, и его выражение лица трогает мое онемевшее сердце, заставляет его биться снова, пусть даже на мгновение. Он смотрит на меня так, будто не может поверить в то, что видит, будто один только мой вид завораживает его. Я так привыкла к тому, что он отворачивает лицо, когда наши глаза встречаются, что несколько секунд просто смотрю на него, застигнутая врасплох.

— Заходи, — говорю я ему, отступая назад. — Нам нужно поговорить.

Он колеблется, прежде чем оттолкнуться от машины и войти за мной, его взгляд изучает мое лицо.

— Сиерра, — говорит он, когда мы входим в гостиную, и то, как он произносит мое имя, заставляет меня повернуться к нему лицом. Я так давно не слышала, чтобы он так произносил мое имя, как будто я что-то значу для него, как будто я не просто неудобство. — Для тебя.

Я беру у него печенье и смотрю на него, сердце щемит. Понятно, что он пытается быть рядом со мной, но кажется, что слишком мало и слишком поздно.

— Ксавьер, — говорю я, в моем голосе нет обычной ласки, с которой я обычно произносила его имя. Я никогда не чувствовала себя такой усталой, такой полной сожалений. Лучше бы мы никогда не поженились, не полюбили друг друга. По крайней мере, тогда у меня было бы наше соперничество, чтобы отвлечься от печали.

Он делает шаг вперед, его движения нерешительны, когда он убирает волосы с моего лица. Он перестал прикасаться ко мне подобным образом, и было время, когда я задавалась вопросом, как долго мне придется ждать, чтобы вновь обрести такую близость, но я на собственном опыте убедилась, что время жестоко, а моменты, которые мы переживаем, действительно единственные в своем роде. Утраченное нельзя вернуть, его можно только повторить, и каждый новый момент никогда не будет таким же, никогда не будет достаточным.

Я отхожу, а он прижимает руку к груди, и на его лице отражается сожаление и покорность.

— Что случилось? — спрашивает он, его голос мягкий, успокаивающий.

Я опускаю глаза и смотрю на папку, лежащую на журнальном столике, и с тяжелым сердцем протягиваю ее ему.

— Давай покончим с этим.

Его руки дрожат, когда он открывает папку и