Даже когда я уйду - Николь Фиорина

Тонкие пальцы опустились на мои штаны и стащили их вниз. Я чуть приподнялся, чтобы помочь ей. Порыв ветра накрыл мой твердеющий член – я изнывал от жажды. И все же я молчал и сосредоточился на дыхании, предвкушая.

– Черт подери, Мия, – простонал я, когда она провела пальцами по низу моего живота.

Член ожил, и девушка прикоснулась нижней губой к его влажной головке.

– Черт, все это закончится скорее, чем я думаю. И мне будет очень стыдно.

– Поговори со мной, Олли, – выдохнула Мия, а потом обхватила губами моего дружка. Начала с малого.

Мне хотелось рассказать ей о том, что в английском словаре более двух сотен тысяч слов. Две сотни тысяч. Я с легкостью переплетал слова в записной книжке, думая о Мие постоянно. Но ни одно слово никогда не сравнится с тем, как единственная буква моего имени скатывается с ее языка. Как слово это проглатывает меня.

– Олли, – прошептала она снова, и вот так она изничтожила меня, начала править над всем моим существом.

– Я… Я… Я не могу, – задыхался я, пока ее язык касался чувствительной кожи.

Мне хотелось посмотреть на то, как она вбирает меня в себя, но я закрыл глаза и откинул голову назад. Кончик члена коснулся ее горла, и вся моя кровь хлынула вниз. Мышцы напряглись, вены вздулись, и в жаре момента я принял поспешное решение.

Впился кулаками в ее джинсы, стащил их, отвел в сторону ткань трусов. Схватил ее за бедра, поднял будто бы ничего не весящее тело и вошел в нее. Теплая плоть Мии обняла меня, поглотила, сдавила, и я пульсировал, кончив внутрь, вцепившись руками в ее волосы.

– Прости, – наконец выдохнул я, когда волны экстаза отступили, и мы с Мией превратились в пляж, о который эти самые волны бились.

Влажные губы мазнули по моей челюсти. Член дернулся внутри нее.

Моя девочка легко рассмеялась и чмокнула мою ямочку.

– Ты так извиняешься, будто сделал что-то плохое.

– Ох, что со мной творят твои губы… – Я провел большим пальцем по ее нижней губе. – Поверь, этого достаточно. Но ничто… то есть, абсолютно ничто… не сравнится с тем, что я чувствую, когда мы становимся единым целым.

Мия чуть раскрыла губы, и я впился в них. Другой рукой я потрогал сквозь промокшие хлопковые трусики ее клитор. Ее божественные движения изгнали из этого места весь ад. Я почти не сомневался в том, что смог бы жить за воротами с ней целую вечность. Жить и ни в чем не нуждаться.

Мия закричала, и я проглотил каждое ее слово. Она задрожала, и я стал ее якорем.

Она рассыпа́лась в мои руках, и я держал ее, чтобы собрать вновь.

Абсолютно обнаженные, безоружные, открытые… наше единство было прекрасно. Ее можно было описать лишь одним словом.

Поэтично.

Двадцать восемь

Возможно, ты пришла, чтобы напомнить всем о том, что ангелы существуют – пусть в человеческой форме, пусть цве́та милосердия.

И на краткий миг все мы запели одну и ту же песнь.

Оливер Мастерс

Мия

Двадцать девятое февраля пришлось на субботу.

Солнце все равно встало, хотя это и был самый холодный день года: в окно дуло, и у меня замерзло лицо. За веками я чувствовала свет, который требовал, чтобы я разлепила ресницы, но я знала, что можно было не торопиться и подержать их закрытыми еще не-много.

– Чувствуешь? – прошептал Олли куда-то мне в волосы.

Теплые руки попытались закрыть меня от холода и провели по рукам и по бокам.

– Хм, – промычала я, говоря совсем о других вещах.

– Солнце встало, любовь моя. Ты проспала всю ночь для того, чтобы проснуться в новом дне. Которого мы не заслуживаем. – Его губы коснулись моего плеча. – И как же ты его проведешь?

Я перевернулась в его объятьях: глаза не подчинялись солнцу, но готовы были послушать его голос. Олли сплел наши ноги, но тоже не открывал глаз. Ямочка его стала еще глубже, он знающе улыбался. Мне хотелось забраться в его мозг и оказаться в том месте, что он сейчас представлял. Я чуть подалась назад, запустила руку под матрас и достала фотоаппарат. Снова мазнул холодный порыв ветра. Я щелкнула камерой: в черно-белой фотографии Олли было больше эмоций, чем в любом цветном портрете. Он был прекрасен в любом цвете.

Было двадцать девятое февраля. Високосный год.

Мы с Зиком и Олли завтракали за одним столом.

Кудри Зика сегодня будто бы подпрыгивали еще резвее, чем обычно. Его карие глаза сияли. Заключенные в его улыбке редкие священные моменты могли бы осветить самую темную ночь. Олли улыбнулся ему в ответ, старательно разделываясь с завтраком, и подмигнул вдобавок. Всех троих накрыло покоем.

Еще два с половиной месяца, и мы, наконец, освободимся.

Олли сделает то, чего не смог сделать Томми, и заберет Зика из этого места.

«Хочу послушать, как ты играешь», – попросил Зик.

– Я сыграю для тебя, – улыбнулась я.

Зик проделал такой большой путь с нашей первой встречи. Я помнила то время, когда он только и делал, что пялился на меня, а я несла все, что в голову приходило – что-то об Олли и как он меня бесит. Но я тогда просто не понимала фейерверков и симфоний, что уже разворачивались во мне всякий раз, как Олли оказывался рядом. Зик был рядом на каждом этапе моего путешествия. Он стал фундаментом, который держал нас обоих.

Пора и Зику написать свою собственную историю любви.

Олли склонился над столом и отправил в рот еще немного еды, а потом бросил вилку на поднос и принялся разговаривать с Зиком. Итан стоял на своем посту у стены, дрожа руки на поясе. Лицо его не выражало ничего, но вроде бы ему полегчало после того раза много недель назад. С тех пор, как мы нашли информацию о состоянии Мэдди, Итан приглядывал и за ней.

Так совпало, что шутник тоже ничего больше не предпринимал.

Я посмотрела на Джейка: теперь он сидел за другим столом, вместе с Лиамом, Тайлер, Джудом и Брией. Лиам и Джейк увлеченно говорили о чем-то, существуя в своем отдельном мирке, и мое сердце затрепетало от улыбки на тонких губах Джейка. Джуд крепко держался за Тайлер под столом. Тайлер и Брия шутили о чем-то, чего я не могла расслышать.

Брия бросила на меня едва заметный взгляд. И если бы Олли мне ничего не рассказал, то я бы его пропустила.

Я никак не могла решить, стоит ли мне с ней об этом поговорить. О том, как она поступила с Олли. Мне хотелось наказать ее.