Дом на краю ночи - Кэтрин Бэннер

Благодаря малышке Маддалене Мария-Грация получила назад свой бар.

Конец года ознаменовался бурями, кризис разразился в полную силу. Мало того, что Серджо и его жена ни в чем не могли прийти к согласию, обстановка в доме усугублялась и более серьезным обстоятельством. В первые недели после рождения ребенка Памела сидела на террасе, на которой хозяйничал сильный ветер, и безотрывно смотрела в ту сторону, где находилась Англия. На руках у нее лежала, глядя в небо, малышка Маддалена. Даже когда Памела соглашалась сесть за стол с семьей, она держалась поодаль от Серджо и, хоть и кормила ребенка грудью, в остальном к дочери проявляла полное безразличие. Даже когда младенец заходился в плаче, она не обращала на него внимания. Тогда Мария-Грация брала девочку на руки и напевала: Ambara-bà, cic-cì, coc-cò! – песню, которую пел ей Амедео, когда она сама была маленькой. Или Роберт бурчал английские песенки со странными бессмысленными словами: Pat-a-cake, pat-a-cake, Rock-a-bye baby. И личико малышки озаряла неожиданная лучистая улыбка узнавания. Для них малышка Лена была точно огонь благодатный, она помогала забыть о неприятностях, что поселились в доме.

Перед Рождеством Мария-Грация уже не на шутку тревожилась за состояние Памелы. На подмогу она призвала Кончетту. Та пришла в компании племянника, почти постоянно теперь жившего в ее голубом доме с апельсиновыми деревьями, и, пока Энцо знакомился с Маддаленой посредством тычков, Мария-Грация и Кончетта чуть ли не силой вытащили Памелу из ее комнаты и усадили крутить рисовые шарики для сочельника. Мария-Грация подарила невестке на грядущее Рождество жемчужный браслет, который принадлежал Пине. Когда Мария-Грация застегнула браслет на запястье Памелы, в глазах невестки блеснули слезы.

– Англия очень красива на Рождество, – заметила Кончетта. – Я видела открытки, такое приятное место. Кенсингтон. Гарденс-парк. Королева Елизавета. Правильно?

Дрожащим от сдерживаемых слез голосом Памела сказала, что никак не может привыкнуть к здешнему уединению, к островной пыли, к бесконечным овощам. Эти овощи – тарелка за тарелкой, соленые и в оливковом масле, каждый вечер они на столе. Ее пугают свирепые бродячие коты, что увязываются следом, когда она с коляской гуляет по городку; раздражает местный диалект, которого она не понимает, хотя и пыталась выучить итальянский, после того как вышла за Серджо. Скоро, подогретые сочувствием двух старших женщин, признания Памелы перешли в горестные стенания:

– Если быть честной, я ненавижу это место. И я не могу ухаживать за ребенком. Серджо не понимает, тут везде ящерицы, пыль, солнце и такой холод зимой! Мне никогда не было так холодно, даже в Англии! И все эти старухи вечно глазеют на нас, когда мы идем по улице! И я не люблю ребенка! Я больше не люблю Серджо!

– Прости нас за овощи, cara, – с жалостью сказала Мария-Грация. – Я должна была готовить для тебя что-нибудь английское.

– Не в этом дело, – рыдала Памела. – Не в этом дело.

– Послеродовая депрессия, – авторитетно заключила Кончетта, обваливая шарики в хлебных крошках. – Так было у моей мамы, но никто не поставил ей диагноз в те времена. Тебе нужна помощь правильного доктора, и, может быть, тебе станет лучше, cara. А старухи не желают тебе зла, когда смотрят. И коты тоже, они робкие на самом деле. Ты махни сумочкой один раз, и их как ветром сдует. Они не дураки.