Роман… С Ольгой - Леля Иголкина

— Хм… — не отклоняюсь, но пренебрежительно подкатываю немного сонные глаза. — Я приняла её извинения, если это важно для тебя. А что касается глупенькой Крыловой, то босс её переведёт в отдел, скажем, управлением ассенизаторским хозяйством, когда подобное по штатному для любознательной найдёт.

— Тогда чего ещё душа неугомонная желает? Оль, прекрати, пожалуйста.

— Неужели так сильно в омут затянуло, Саша? — а вот теперь игриво подмигнув, откидываюсь назад. — Решил пробить меня на ревность? Нехорошо играешь, Алекзандр!

— А ты ревнуешь?

— Ты не ответил на первый вопрос, — выкладываю руки на деревянные подлокотники, края которых сжимаю сильно пальцами.

— Игра?

— Угу, — утвердительно киваю.

— Да, да и да. Затянуло! — мгновенно отрезает, однако изменив суровый гнев на сладостную милость, продолжает. — Перестань, пожалуйста. Слышишь? Честное слово, это не смешно.

— Перестать что?

— Вести себя, как законченная сука.

— Сука? — а на сравнение наигранно, будто бы специально обижаюсь, выставив вперёд и без того весьма надутую нижнюю губу.

— Хочешь моих извинений? — он снова подается на меня вперёд.

Не помешало бы, но, по правде говоря, на этом я особо не настаиваю.

— Если знаешь, понимаешь, соглашаешься, то какого чёрта лезешь и, кстати, только пакостишь и ни черта не извиняешься. Извинись, как следует, писюша.

— Юрьева! — колотит угрожающе огромной лапой по столу.

— Это я любя, Сашуня.

— Как он терпит тебя?

Уже никак! Мы разъехались и видимся лишь по утрам на лестничной площадке, когда расстаиваемся у кого-нибудь под дверью. Ромка с большим комфортом, стабильно, ежедневно доставляет нас сюда.

— У него огромный стаж.

— Да уж…

Лучше бы начфин не начинал.

— Сметы нужно пересмотреть, Фролов. Хочу, вернее, я настаиваю на том, чтобы твои финансовые золушата заново произвели расчёт и выставили новой даме сердца переделанный, но полностью соответствующий имеющимся фактам счёт. Она грубо и необоснованно цепляла Асю! — выплёвываю первую претензию, за которую Терехова должна ответить и понести финансовое наказание в виде дополнительных расходов на свой крутой проект, который я обязательно доведу до адекватного ума. — Ты в курсе?

— Да, — Сашка вынужденно отступает, неспешно распрямляется и скрещивает огромные ручища на груди. — Они поговорят. Обещаю.

— Только с Асей и без посредников в твоём лице! — выставив на стол локти, сложенными друг на друга ладонями подпираю подбородок и не отвожу свой взгляд от переминающегося с ноги на ногу начфина.

— Ты борешься за права несчастных?

А вот это зря!

— Да.

— Считаешь, что за жену босса некому постоять?

— Да.

— Оль…

— Пошел к чёрту!

Мерзкий гад и провокатор. Ты посмотри, как лихо он раскручивает нас.

— Думаю, что Костя уже всё уладил и…

— Так же, как со второй женой?

— Тебе какое дело, Юрьева? Скажи, пожалуйста!

По-видимому, гадскому Сашуне женские метания тоже не понять.

— Мне надоело, Сашка, что вы пользуетесь женщинами с одной дебильно-прозаичной целью. Желаете самоутвердиться, чтобы хорошо устроиться, чтобы получить того, над кем впоследствии можно измываться, когда что-то в голову «умное» придёт. Мне надоело…

— Твой муж сказал, что ты больна, — спокойно заявляет, перебив меня. — Об этом, полагаю, говоришь, когда миленько стрекочешь о нарушенных правах? Разболтал твой Юрьев и даже не поморщился. Я знаю, что произошло с тобой. Мне жаль! Устал об этом говорить и жалость повторять. Более того, это не секрет для истинных друзей и людей, сочувствующих тебе и Ромке, но на хрена затевать игру, в которой обязательно тебя помоями с ног до головы окатят? Ты проверяешь окружение? Ищешь к тебе лояльных? Ляль, людишки разные. Об этом ли не знать.

Чтоб тебя, Фролов! А ведь я ни капли не удивлена.

— Надеюсь, палач подобрал подходящий для меня диагноз.

— Он выполнил твоё задание. Нимфомания, Ляль! Как ты и заказывала.

Вот же гад!

— Не соврал, — хихикнув, отвечаю.

— Я не поверил. Хочешь, ещё неоднократно повторю. Хватит манипулировать, Юрьева.

— Не поверил, но Инге сразу растрепал.

— Ни хрена не сообщал. Терехова — местная, Оля. Она твоя ровесница. У тебя с ней всего лишь полтора, если не ошибаюсь, года разница. Дело гремело. Уши слышали то, что вещали сильные люди этого Средиземья. Между прочим, у неё обширные связи и не только в модной индустрии…

— А-а-а-а! Так ты приспособленец, Фрол.

— Не вижу в этом ни хрена постыдного.

— Ты, Сашка, альфонс?

— В народе нас называют жиголо.

— О, как! А начал, как перспективный финансист, да ещё с научной степенью. А заканчиваешь, как мужик, собирающий за свои услуги нижней частью живота звонкий нал. Фи! Не подходи к ребятам, чтобы не заразить поганым вирусом.

— Мир, Юрьева?

Ага-ага! Сейчас-сейчас!

— Саша-Саша, — вращаюсь в кресле, перебирая босыми ногами по надраенному до блеска полу, — поздно каяться. Поздно каяться даже в том, что ты якобы не совершал.

— Ты достала своим характером, своей загадочностью, своим непостоянством. Если бы не знал, сколько тебе лет, то мог бы запросто посчитать, что у тебя старческий маразм и далеко зашедшая деменция. Что за…

— Пошел вон! — хриплю, рассматривая исподлобья. — Наш разговор закончен.

— Не ори-ка на меня.

Боже мой! Наш маленький Писюша! Как пить дать. Лучше прозвища не подобрать. А сколько гонора и прыти! Был бы он поменьше ростом, то смахивал бы на разозлившегося камышового клопа, набравшегося от случайно подвернувшегося теплокровного божьего создания.

Поддев носком безумно дорогих тёмно-коричневых туфель ножку стула для возможных посетителей, подстраивает под себя импровизированный трон, а плюхнувшись на мягкое сидение, забрасывает ногу на ногу, располагая здоровое колено словно по отвесу, строго параллельно горизонтальной плоскости земли.

— Как пожелаешь! — а я отодвигаюсь от стола. — Козёл! — зло шиплю в разворот своей рубашки.

— Юрьев, видимо, в засаде?

— Что?

— Новая игра? Ромкин ход?

— Нет.

А впрочем, откуда я об этом знаю? Вообще, по правде говоря, с Юрьевым, как мне кажется и видится, в ближайшем будущем намечается огромная беда. Он взял неверный курс и не намерен изменять его в ближайшие три-четыре дня. Первый звоночек о серьёзности его намерений прозвучал на даче у родителей, когда мы занимались с ним любовью как будто в первый и наисчастливейший, из всех возможных, раз. Потом я поняла, что Юрьев стал «играться» не по правилам, когда обнаружила в квартире камеры слежения везде, где только можно было их расставить. Он проявил галантность, вероятно, такт и уважение, не разместив свои «глаза» там, где это запрещено каким-то кодексом, на который муж ссылается, когда попросту не знает, что сказать. По крайней мере, в ванной комнате — как я ни старалась и