Мир клятв и королей - Микки Хост

Примерно то же самое, только с меньшим количеством эпитетов, он и сказал на собрании. Однако сейчас это звучало куда искреннее, чем до этого, и смотрел он на нее с сожалением, будто ему и впрямь было совестно за использование чар. Пайпер не знала, была ли вообще совесть у фей. У эльфов, наверное, нет. По крайней мере, не у всех.

Егерь неожиданно дернулся, ударил подбородок Пайпер своим камнем и вновь плюхнулся ей на руки.

– Какой прелестный… Драу, – взволнованно пробормотал Нокс, почему-то отступив на шаг.

Пайпер насторожилась. Егерь посмотрел на Нокса, и тот застыл, во все глаза уставившись на него.

– Это Егерь, – решила представить Пайпер, вместе с тем внимательно следя за реакцией Нокса. – Очень милый драу, который каким-то образом попал в особняк. Не знаешь, случайно, как?

– Полагаю, он пришел с посланием от господина Илира или же просто сбежал.

Егерь взмахнул хвостом, и Нокс отскочил, как от удара.

– В чем дело? – спросила Пайпер, прижав хвост кота.

– А ты не чувствуешь? – едва слышно спросил Нокс. – Он же… Он из иных миров.

Пайпер нахмурилась. Егерь мотнул головой и снова заурчал, то выпуская когти, то пряча их.

– Разве драу и ирау не оттуда?

– Нет, ты не понимаешь, – еще тише проговорил Нокс. – Есть драу и ирау из Сигрида или уже захваченных миров, есть из других, до которых никому еще не удалось добраться… А есть из тех, откуда ни один сигридец не вернулся. Я чувствую, что Егерь пришел из одного из таких миров. Он – зачарованное создание совершенно иного мира, которое решило остаться в Сигриде, а потом попало на Землю.

– И ты его боишься? – спросила Пайпер, улыбнувшись, и подняла кота повыше.

Нокс отступил на два шага и нервно сглотнул.

– Есть сила, в сравнении с которой даже чары фей – лишь пыль. Есть существа, в сравнении с которыми боги Сигрида так же смертны, как все остальные – для сальваторов.

Пайпер поежилась. Она была готова терпеть неожиданное зачарование, извинения и еще кучу всего, но только не запугивания. Дядя Джон никогда не говорил о том, что могут существовать более масштабные и страшные истории.

– Есть еще что-нибудь, о чем мне следует знать? – на всякий случай уточнила она, не реагируя на попытки Егеря съесть кончики ее волос.

– Ты ему нравишься, – вернув голосу относительное спокойствие, сказал Нокс. – Я слышал легенды о существах, которые в процветании и разлуке несут лишь уничтожение, но я не чувствую, что Егерь – одно из этих существ. Он из иного мира, но он на нашей стороне.

– Погоди-ка, – Пайпер вскинула голову. – Что еще за процветание и разлука? Ты о чем?

Нокс замялся. Пайпер не представляла, давали ли ему какие-либо инструкции о том, как вести себя с сальватором, – наверняка да, ведь он был таким уверенным и учтивым совсем недавно, – но сейчас его поведение разительно отличалось от того, что было минуту назад. Он будто не знал, имеет ли право продолжать свою мысль.

– Нокс, – требовательно произнесла Пайпер.

– Феи большое значение придают цветам. Зеленый – цвет процветания, а желтый – разлуки. Я помню, как королева говорила мне о своем наставнике, который читал о существах процветания и разлуки.

– И ты говоришь так только из-за того, что Егерь зеленый, а во лбу у него желтый камень?

– Когда чарами чувствуешь сущность иных миров – и не такое вспомнишь, – неожиданно резко фыркнул он, закатывая глаза. Но потом вдруг замер, опасливо покосился на Егеря и, увидев, что кот никак не отреагировал на его слова, облегченно выдохнул.

Арне, дававший о себе знать лишь тогда, когда он сам того хотел, или же в какой-то там период ретроградного Меркурия, или еще черт знает когда, говорил о процветании, разлуке, истине, скрытой от многих, и глазах цвета благородства.

– Что означает золотой цвет? – торопливо спросила она, подходя ближе. Нокс попятился из-за Егеря, все еще находящегося на руках Пайпер, но ответил на удивление быстро:

– Сила, мощь, поддержка, знания.

– А цвет благородства – это какой?

Нокс озадаченно посмотрел на нее. Пайпер показалось, что стены особняка сдвинулись, а потолок стал значительно ниже.

– Оттенки голубого и синего. В Ребнезаре голубой сапфир называли благородным камнем. Считалось, что почти у всех аристократических семей голубые или синие глаза. Их глаза так и называли: глаза цвета благородства.

На Пайпер словно вылили ведро холодной воды. Егерь зашевелился, соскочил с ее рук и бросился к ближайшей двери, которую тут же начал жалобно скрести.

– Кажется, он хочет в эту комнату, – тихо предположил Нокс.

Пайпер уставилась на дверь, которую скреб Егерь. Совсем новая, из темного дерева. Ведущая в ее комнату.

Особняк вновь изменил свое внутреннее строение, переместив ее комнату как можно ближе.

– Спасибо, Нокс, – отрешенно пробормотала Пайпер, смотря за попытками Егеря допрыгнуть до ручки. – Считай, я простила тебя за то зачарование.

Нокс выдохнул с явным облегчением. Пайпер, не думая, похлопала его по плечу, подошла к двери и открыла ее. Егерь мигом прошмыгнул внутрь, запрыгнул на незаправленную кровать и, потоптавшись немного, устроился на одной из подушек.

– Спокойной ночи, Нокс, – бросила Пайпер, закрывая дверь.

Она слышала, что он ушел лишь через полминуты, перед этим нерешительно потоптавшись в коридоре. Ее экспрессивность и язвительность вряд ли по-настоящему задели его за живое, но Пайпер не спешила догонять Нокса и все ему объяснять. Ей бы самой хоть что-нибудь понять, прежде чем браться за объяснения для других.

Она прошла к кровати и села на край, смотря на мгновенно уснувшего кота.

Егерь для чего-то пришел к ней. Если бы его действительно послал Илир или, что страшнее, Твайла, у него было бы какое-то послание – записка, привязанная к ошейнику, зачарованное письмо в зубах или еще что-то. Егерь бы нашел способ передать послание, не попав на глаза посторонним. Но он ждал ее в картинной галерее, куда Пайпер зашла случайно, лишь бы не столкнуться с неизвестным. Возможно, Егерь умел пользоваться пространственной магией и знал, какие правила работали для гостей Гилберта.

Пайпер легла поверх смятого одеяла, не раздеваясь, и сложила пальцы на груди. Сила бурлила внутри нее, требуя выхода – хоть в форме чистой магии, хоть в редких тумаках, которыми она могла наградить Энцелада во время позорной для нее тренировки. Пайпер хотелось действовать, потому что ее бездействие было губительным и брало над ней верх чаще положенного.

Ей хотелось плакать.

Она почти позволила себе разрыдаться, перед этим долгие минуты уговаривая себя держать все внутри, когда