Там, где лежит вина - Миа Шеридан

— Я тоже так не думаю, — сказал он. Он подошел ближе и почувствовал ее запах. Тонкий аромат ее шампуня, ее кожи. Ее самой.

Девушка кивнула, немного неуверенно.

— Но я все еще практикуюсь в этом.

Его сердце заколотилось.

— Тогда мы будем практиковаться вместе.

Она выдохнула и улыбнулась ему, ее выражение лица наполнилось надеждой.

— Я хочу встречаться с тобой, Джози. Ухаживать за тобой. Приносить тебе цветы, познакомить с родителями и все прочее слащавое дерьмо. Давай сделаем это правильно.

Она рассмеялась счастливым смехом, в то время как ее глаза наполнились слезами.

— Я люблю тебя, — сказал он ей.

В ее лице промелькнула радость.

— Это ведь все равно как-то в обратном порядке, правда?

— Да, — сказал он, подходя к ней и бросая ее шляпу в машину, чтобы взять ее лицо в свои ладони. — Но я ничего не могу с этим поделать. Я люблю тебя, — повторил он. — Каждую твою несовершенную, неполноценную часть. Каждую героическую, самоотверженную часть тебя. Ту, что падала, и ту, что поднималась, снова и снова. Всю тебя.

По ее щеке скатилась слеза.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она.

Зак приблизил свои губы к ее губам и поцеловал ее, когда на темнеющем небе одна за другой начали зажигаться звезды

ЭПИЛОГ

Это было любимое время Джози, этот мечтательный золотой час перед тем, как день клонился к закату. Она прикрепила прищепку к веревке, и простыня, которую только что повесила, приподнялась на легком летнем ветерке и снова опустилась, и в нос ударил аромат свежевыстиранного белья и солнечного света.

Жизнь внутри нее растягивалась, перекатывалась, и Джози приостановилась, приложив руку к животу, чтобы жить этим моментом. В последнее время она часто так делала. Может быть, все дело в сочетании гормонов и счастья, которое заставляло ее чувствовать себя настолько переполненной благодарностью, что ей буквально приходилось останавливаться и, иногда со слезами, задерживаться в этом чувстве как можно дольше. А может, это было просто чистое, неподдельное счастье.

Ее живот напрягся, и внутри все затрепетало. Осталось совсем немного времени. Может быть, даже сегодня, завтра. Ее пронзила легкая грусть: она знала, что эти роды — ее вторые — принесут и праздник, и душевную боль. Воспоминания. Тоску. Несмотря на счастье и покой, который она обрела, жизнь для нее всегда будет сложной смесью противоречивых эмоций, через которые иногда нужно будет просто дышать. Она была готова к этому, и потому знала, что все будет хорошо.

Джози прикрепила еще одну простынь, глядя на поле, куда тетя однажды привела ее собирать полевые цветы. То место, которое она хранила в себе столько мрачных дней. Ее собственное, очень реальное видение надежды. То, к чему она стремилась всем сердцем. Когда-нибудь очень скоро на этом месте она будет собирать букеты вместе со своей дочерью, маленькой девочкой, которую они назовут Аррин в честь брата, которого Зак и его семья любили и потеряли. Но, как она узнала, любовь не заканчивается. Никогда не умирает. Любовь продолжалась и продолжалась, как стремительная река. Невзирая на препятствия, она продолжала идти вперед, непрекращающейся силой огибая, преодолевая и разрушая скалистые берега на своем пути.

Джози улыбнулась, когда представила себе маленькую девочку с каштановыми кудряшками и полуночно-синими глазами.

На одной из простыней мелькнула тень, и ее улыбка стала еще шире. Джози знала его фигуру, его рост, то, как он двигается, даже сквозь белый хлопок. Он отодвинул простыню в сторону, и ухмылка озарила его лицо, когда мужчина увидел ее.

— Привет, — сказал Зак. — Я бы мог это сделать.

Она подняла пустую корзину.

— Мне хотелось выйти на улицу. И, — она бросила на него взгляд, — я не инвалид.

Зак по-мальчишески улыбнулся, но все равно взял у нее корзину.

— Я знаю. Просто хочу убедиться, что ты достаточно отдыхаешь. Очень скоро отдых будет в дефиците.

Джози улыбнулась, положив руку на большой живот, в котором свернулась калачиком их дочь. Да, отдых будет в дефиците, и она с нетерпением ждала этого момента.

Зак переплел пальцы своей свободной руки с ее, когда они направились к дому. В конце концов, они решили не сдавать его под гостиницу, а, с Божьей помощью, заполнить комнаты своими детьми.

Заполнить его обеденный стол своими дорогими друзьями, шумной и большой семьей Зака, а теперь и семьей Джози. С самого начала мать Зака взяла Джози под свое крыло и относилась к ней как к родной дочери. Джози наслаждалась чувством материнской заботы. Она никогда не чувствовала этого раньше, и это исцелило еще одну часть ее души, которая давно была сломана.

Когда они поднялись на крыльцо, изнутри послышался звонок мобильного телефона Зака. Джимми, несомненно, звонил, чтобы ввести его в курс дела, над которым они работали. Джози кивнула в сторону дома.

— Иди. Я просто посижу здесь несколько минут и немного отдохну. — Она лукаво улыбнулась ему, опуская свое грузное тело на качели, которые они установили на крыльце прошлым летом, сразу после того, как она получила диплом о высшем образовании, достигнув своей долгожданной цели.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Хорошо. Принесу чай со льдом и присоединюсь к тебе через минуту.

Джози медленно раскачивала качели ногой, глядя на небо, озаренное огнем заката. Ее мысли, как это иногда случалось, обратились к Чарльзу Хартсману, и она подумала, не наблюдает ли он за закатом — а может, и за восходом — с какого-нибудь далекого берега, и почувствовала, как в груди защемило от страха. Еще одна из тех эмоций, которые она научилась пропускать через себя. Он не вернется. Она знала это, чувствовала нутром. Когда-нибудь, возможно, он предстанет перед судом. А пока же ей нужно было научиться жить с отсутствием конца. Она пришла к этому легче, чем ее муж, что было интересно, но верно. Мой милый телохранитель. Человек, который спас бы весь мир, если бы мог.

По крайней мере, имя Маршалла Лэндиша было очищено, а его сестра обрела покой благодаря его оправданию.

Джози подумала о том, что люди могут быть исполнены как ужасного зла, так и такой непроходящей любви. Невыразимая жестокость и удивительная мягкость. Вина и милость. Пальцами бессознательно потянулась к шраму на бедре, свидетельствующему о ее вине. Ей больше не было стыдно. Она была виновна. Но не потому, что была злой или