Хрустальная ложь - М. Эль

Никаких признаний.

Никаких обещаний.

Только двое людей, которые впервые за долгие годы позволили себе не прятать правду — и при этом не называть её, не облекать в слова. Потому что слова были излишни.

Когда она всё-таки уснула, её ладонь осталась на его груди, легкая и теплая.

Виктор не двигался, только прикрыл глаза, погружаясь в тишину, наполненную ее присутствием.

«Если это и есть покой — пусть будет так», подумал он.

«Пусть ночь длится, сколько сможет. Пусть молчание говорит за нас.»

И где-то между ее ровным дыханием, мерным стуком дождя по окнам и всеобъемлющей тишиной он понял: не обязательно произносить «влюбленность», чтобы почувствовать, что это уже случилось. Это чувство уже проросло в нем, глубоко и необратимо.

Глава 28

Утро вползло в комнату медленно — сквозь легкие занавески, в полосах золотого света, которые легли на смятые простыни, на чашку с недопитым кофе, на брошенный на кресло пиджак.

Воздух пах мятой, тёплым хлебом, доносящимся откуда-то снизу, и чем-то домашним, непривычным для Валерии. Это был запах спокойствия, запах уюта, которого она давно не помнила в своей бурной жизни.

Она медленно открыла глаза, потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и заметила — на прикроватной тумбочке, рядом с ее телефоном, стояла ваза с одной-единственной, идеальной алой розой. Без записки. Без пафоса. Просто роза, словно молчаливое обещание.

Виктор стоял у окна, без пиджака, в белой рубашке, закатывая рукава до локтей. Сигарета тлела между пальцами, тонкий завиток дыма поднимался вверх, растворяясь в утреннем свете.

Он выглядел спокойным — слишком спокойным для человека, в чьей жизни каждый день начинается с угроз и заканчивается, вполне вероятно, перестрелкой.

Валерия смотрела на него молча, и впервые не чувствовала острого укола тревоги или настороженности в груди. Просто тёплое, мягкое ощущение, что вот сейчас… можно ничего не делать. Можно просто быть.

— Что? — его голос разрезал тишину, когда он заметил, что она не сводит с него глаз, его интуиция была безупречна.

— Ничего, — лениво ответила она, приподнимаясь на локтях. — Просто странно видеть тебя таким… живым.

— Значит, обычно я мёртвый? — усмехнулся он, поворачиваясь к ней.

— Обычно ты слишком деловой, — поправила она. — Слишком собранный, слишком контролирующий.

Виктор усмехнулся, стряхнул пепел в пепельницу, которая уже стояла на подоконнике, и подошёл ближе.

— Тогда сегодня я не буду деловым. Хоть раз.

— Как благородно, — фыркнула она, потянулась за телефоном и взглянула на экран. Глаза ее расширились. — Господи… уже девять.

— И что? — Он невозмутимо пожал плечами.

— И что?! — она резко села, волосы растрепались, глаза широко раскрылись, в них вновь вернулся привычный огонь. — У меня через сорок минут совещание в суде! Важное!

— Отмени.

— Ты с ума сошёл? — Это было немыслимо для нее. — Единственная причина не выйти на работу, которая тебе нравится — это смерть.

— О, гены Андрес так и бурлят.

Валерия вскочила, забегала по комнате, собирая волосы в пучок, выискивая туфли и телефон, которые мужчина ей привез, зная наперед, что девчонка ускачет на работу, едва проснувшись. Виктор наблюдал за этой бурей, не вмешиваясь, только ухмылялся — с тем самым дьявольским видом, от которого у неё хотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым.

— Ты невозможный человек, Энгель, — пробормотала она, лихорадочно застёгивая пуговицы его рубашки, которая была ей слишком велика, и накидывая пиджак. — Ты вообще когда-нибудь видел календарь?

— Да, но мне больше нравится смотреть на тебя, когда ты так злишься, — его голос был мягким и дразнящим.

— Ещё одно слово — и я…

Она замолчала, заметив календарь, прикрепленный скотчем к ее блокноту, который она притащила из дома. 1 ноября. По ее детской традиции сегодня начинался марафон Гарри Поттера. Они все детство с семьей смотрели его, каждый год, как ритуал. На ее лице мелькнуло удивление, затем ностальгия.

Она моргнула, потом рассмеялась — впервые за утро по-настоящему, звонко и искренне.

— Ты что, предлагаешь мне смотреть кино, когда у меня заседание?

— Я предлагаю тебе выходной, Ma chérie, — он сказал это мягко, с чуть заметным французским акцентом, который всегда сбивал ее с толку.

— Что? Ма что?

— Ma chérie, — повторил он, его глаза искрились весельем.

— Так и знала, — буркнула она, но без злости. — Опять обзываешься на иностранных языках. Ты сволочь, я знаю только немецкий, итальянский, русский и английский. А ты пользуешься тем, что я не знаю французского.

Он рассмеялся:

— Перевод, если тебе угодно, моя госпожа: "женщина, которая сводит меня с ума".

— Ах вот как, — она прищурилась, ее глаза цвета мёда вспыхнули. — Тогда, ма… что-то там, я всё равно пойду на работу.

Девушка накинула плащ, подошла к зеркалу, быстрым движением поправила воротник, придавая себе боевой вид.

Виктор стоял рядом, облокотившись о дверной косяк, и выглядел так, будто собирался сказать что-то серьёзное, но передумал, решив дать ей пространство.

— Я заеду за тобой вечером, — просто сказал он, его голос был уверенным, не допускающим возражений.

Она остановилась, обернулась, приподняла бровь.

— Попробуй, я еще к тебе не переехала. — вызов в ее голосе был очевиден, но в нем проскользнула и нотка азарта.

— Обещаешь, что не выстрелишь?

— Не обещаю, — ответила она с тем же тоном, но на ее губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.

Валерия вышла, щёлкнула каблуками по полу, и дверь за ней мягко закрылась, оставляя его одного.

— Еще. — повторил мужчина.

Виктор остался стоять в дверях. Несколько секунд слушал тишину, которая казалась необычно громкой, потом выдохнул и усмехнулся:

— Mon dieu, — пробормотал он себе под нос, его взгляд был задумчивым. — Я от неё сойду с ума.

Он подошёл к окну, посмотрел вниз — она шла по улице, быстрым уверенным шагом, держа в руке стакан с кофе, и выглядела так, будто готова снова сразиться со всем миром, со всеми его несправедливостями.

И в этот момент он понял: она никогда не будет принадлежать никому. Не будет его собственностью, его трофеем. А он планировал именно это с самого начала.

Но если ему выпадет шанс хотя бы идти рядом, быть ее опорой, ее союзником, ее тихой гаванью — этого будет достаточно. Этого будет более чем достаточно для него.

Нью-Йоркское утро встретило Лилит Рихтер привычной суетой, но сегодня она чувствовала себя иначе. Костюм сидел привычно, туфли отбивали чёткий ритм по тротуару, но внутри неё гудело что-то непривычно мягкое, отголоски утреннего спокойствия. В руках — папка с делом, в голове — отточенные годами аргументы. Но на периферии сознания маячила