Обреченные души - Жаклин Уайт

— Расскажи мне, как тебя поймали, — подтолкнула я его; любопытство смешалось с горечью, все еще цепляющейся за мое сердце. — Если ты действительно бог, почему ты прикован рядом со мной, как любой другой пленник?

У него вырвался смешок — звук, отдавшийся гулким эхом в тускло освещенной камере, богатый и глубокий, но хранящий в себе след печали. Был мимолетный момент, когда мне показалось, что я уловила, как он пробормотал слово «если», словно сама мысль о том, что его божественность привязана к сковывающим его цепям, была нелепой.

— Подойди к решетке, — сказал он; его голос смягчился — эхо его просьбы прошлой ночью. — И я отвечу на твой вопрос.

Я помедлила, мое тело протестовало при мысли о том, чтобы снова пошевелиться. Синяки, оставленные Валеном, болели, но любопытство потянуло меня обратно в угол, где прошлой ночью я сжимала руку Смерти.

Дотронувшись до места соединения наших камер, я осторожно опустилась на пол. Сквозь решетку я могла разглядеть теневые очертания руки Смерти, протянутой из его камеры ладонью вверх в пригласительном жесте.

— Ты видишь мою руку? — тихо спросил он.

Я кивнула, прежде чем вспомнить, что он не может меня видеть.

— Да.

— Плоть и кровь, — сказал Смерть, слегка согнув пальцы. — Как и у тебя. Эта форма — это тело — это сосуд, тоже как у тебя. До того, как меня заковали в цепи, я мог перемещаться между этим обличьем и чем-то… менее осязаемым. — Он медленно повернул руку, рассматривая ее так, словно это была диковинка, а не часть его самого. — В этой смертной форме мы можем… чувствовать так же, как смертные. Касаться кожи без страха случайно уничтожить тех, кто менее существенен. Но мы более уязвимы.

Я изучала выступы его руки, замысловатые узоры шрамов, которые картографировали историю, написанную кровью. Серебряные линии пересекали его ладонь: одни тонкие, как паутина, другие глубже, более выраженные. Я хотела узнать историю каждого из них, каждого клинка, оставившего на нем след.

— Ты все еще не ответил на мой вопрос, — тихо сказала я.

Он согнул пальцы, серебряные шрамы поймали тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Когда он заговорил, его голос нес в себе тяжесть, которая, казалось, давила на сам воздух между нами.

— Я был… отвлечен. Мне нужно было кое-что защитить. Нечто безмерно ценное. — На этих словах его голос смягчился, и на мгновение мне показалось, что я уловила в нем нотку сожаления. — Мне нужна была эта форма — этот физический сосуд, — чтобы доставить это в целости и сохранности.

— Что ты защищал? — спросила я, вовлеченная вопреки самой себе.

Его рука замерла, и я почувствовала прикосновение его внимания сквозь темноту.

— Нечто незаменимое. Свет в этом мире теней.

Туманность его ответа расстраивала меня, но я чувствовала, что он не станет вдаваться в подробности.

— И мой отец поймал тебя, пока ты был уязвим.

— Да. — Слово несло в себе вес, выходящий за рамки его единственного слога. — Эльдрин ждал. Как будто он точно знал, когда и где я появлюсь. Как будто кто-то сообщил ему о моей цели в этом мире смертных. — Пальцы Смерти слегка сжались, затем снова расслабились. — Мало что может удивить меня после целых эпох существования, маленький олененок. Но это… это застало меня врасплох.

Я придвинулась ближе к решетке, пытаясь разглядеть его получше в тенях за пределами его вытянутой руки. Хотел ли он сказать, что его предали?

— Мой отец был кем угодно, но он никогда не был импульсивен. Должно быть, он тщательно спланировал твое пленение.

— Тщательнейшим образом, — согласился Смерть; в его тоне прозвучало нечто похожее на неохотное уважение. — Руны, цепи, связывающие слова — все было подготовлено заранее. Как будто он годами изучал, как поймать бога. — Тихий смешок без тени юмора пронесся в темноте. — Что он, конечно же, и делал.

Его рука слегка повернулась, шрамы поймали свет под другим углом.

— Эльдрин быстро обнаружил, что даже с моей подавленной силой мое прикосновение сохранило определенные… качества. — Это слово повисло между нами, беременное смыслом. — Первый стражник, который дотронулся до меня, иссох на месте; его жизненная сила влилась в меня прежде, чем он успел сделать следующий вдох. Даже после этого десятки людей расстались с жизнью от моего прикосновения, выполняя приказы твоего отца скрутить меня.

Холодок пробежал у меня по спине от небрежного упоминания о столь разрушительной силе.

— Но мой отец…

— Благоразумно избегал прикасаться к моей коже напрямую, — закончил Смерть. — Отсюда и цепи. Много, много цепей, обернутых вокруг каждого дюйма моего тела, до которого они могли добраться. Потребовалась дюжина человек, чтобы сковать меня, и большинство из них не пережило этот процесс. — В его голосе не было раскаяния, лишь отстраненное изложение фактов.

Я уставилась на руку, просунутую сквозь решетку — руку, которая держала мою прошлой ночью, которая предложила утешение, когда я нуждалась в нем больше всего. Эта самая рука убивала прикосновением, вытягивала жизнь из плоти так же легко, как черпают воду из колодца.

— Мы прикасались друг к другу, — прошептала я. — Не один раз.

— Да.

— Почему ты не причинил мне вреда? — Вопрос дрожал на моих губах, полный страха и любопытства.

Смерть долго молчал.

— Я не хотел.

Мне следовало бы отступить после этого. Следовало забиться в дальний угол камеры, держаться на расстоянии от этого существа непостижимой силы и неизвестных намерений. Вместо этого я поймала себя на том, что наклоняюсь ближе, влекомая нуждой, которую не могла сформулировать.

Бог, способный убить прикосновением, предпочел не причинять мне вреда. Предпочел, вместо этого, предложить утешение, когда я была на самом дне. Мне, дочери того, кто его пленил, его мучителя.

И я все еще хотела к нему прикоснуться.

Медленно, обдуманно я протянула обе руки к его руке. Мои движения были осторожными, давая ему любую возможность отстраниться, но он оставался неподвижным, наблюдая, как мои пальцы зависли над его ладонью.

Мое сердце бешено колотилось в груди, его дикий ритм, казалось, отскакивал от каменных стен. Страх смешивался с чем-то еще — тягой к этому могущественному существу, бросающей вызов всякому разуму. Он был опасен. Смертоносен. Божественен. И все же…

С мужеством, рожденным, возможно, из глупости или отчаяния, я положила руки по обе стороны от его руки, баюкая ее между своими.

Смерть совершенно замер, словно