Час гончей - Мэри Блум

Вот уж точно — во всех смыслах. Садомир тем временем вернулся к камину, бережно водрузил фотографию на место, а затем снял стоявшую рядом небольшую деревянную шкатулку — простую, без узора, резко выбивавшуюся на фоне всего этого богатства — и, открыв ее, достал оттуда белый конверт из плотной бумаги.

— Ваш отец отдал однажды это на хранение, — сказал он, протягивая конверт мне, — сказал, когда-нибудь заберет. Но теперь уж точно никогда. Так что, думаю, я должен отдать это вам.

Я молча взял письмо — довольно легкое, почти невесомое — без адреса и отправителя, запечатанное темно-красным отпечатком вместо сургуча.

— А что там? — спросил Глеб, поглаживая подошедшего к нему за добавкой пса.

— Как видите, — барон показал на красную печать, — это его кровь. Соответственно, и вскрыть это может только человек одной с ним крови.

— И давно отдал? — уточнил я.

— Почти восемь лет назад.

То есть как раз тогда, когда отказался от меня. Может, там доверенность на меня? Зная отца, несильно удивлюсь.

Домой от гостеприимного хозяина мы вернулись почти к полуночи — с полными желудками оленины и коленями, густо испачканными шерстью его не менее гостеприимного питомца. Глеб, зевая, ушел к себе, я же направился в кабинет, где мог спокойно изучить полученный конверт, и без особых сложностей вскрыл красную печать. Любой другой, чья кровь не была с ним общей, не смог бы — точнее, смог, но письмо бы рассыпалось на клочки, не дав прочитать ни строчки. Иногда отец присылал такую корреспонденцию дяде, и я видел, что будет, если ее по ошибке откроет не член семьи.

Из конверта выпала пожелтевшая от времени записка, сделанная вовсе не отцовским корявым почерком, а непривычно аккуратным, изящным и явно женским.

«Позаботься о сыне. Мне не дадут его оставить. М.»

Ясно. Видимо, убрал эту записку подальше вместе с мыслью, что надо позаботиться обо мне.

Я еще раз тряхнул конверт, и на стол выпала темная свивающаяся кольцом женская прядь — все, что оставила ему эта таинственная М. Кроме сына, разумеется.

Темнота за окном сгущалась все больше. Немного повертев прядь в руке, я убрал ее обратно вместе с запиской в конверт. Мать Глеба умерла, когда тот был совсем маленьким, и он толком ее не знал — вот и я предпочитал о своей думать точно так же. Нужна ли она мне сейчас? У меня не было ответа — тем более меня не искало настоящее, лишь преследовало прошлое.

В дверь раздался тактичный, предупреждающий стук, а затем с легким скрипом она отворилась, и в кабинет заглянула Уля в длинном домашнем халате и мохнатых тапочках, принеся с собой сладкий земляничный аромат своего шампуня.

— Собираешься ложиться? — спросила она.

— Уже скоро, — я убрал конверт в нижний ящик стола.

— Может, — лукаво прищурившись, моя прелестница перешагнула порог и закрыла дверь на замок, — тебя ускорить?

Следом она сбросила халатик, оставшись в тапочках и амулете с моим гербом на голое тело. Это и правда значительно ускорило. Не став терять времени, я подхватил ее на руки, сгреб в объятия и унес на кушетку — ближайшее место, где тут можно лечь.

— Пощадите! Пощадите!..

Крики в темной подворотне становились все громче, и, словно вторя им, все громче становилось рычание собак — пока кольцо вокруг женщины сжималось все теснее. Сначала она бежала, бежала по пустым улицам, надеясь укрыться, но в итоге оказалась в ловушке. Гончая усмехнулся, сквозь прорези в маске глядя в наполненные ужасом глаза.

— Пощади… Аааа!!..

Ее голос оборвался диким криком, когда темные крупные собаки дружно накинулись на свою жертву, раздирая огромными клыками одежду, кожу, плоть. Капли крови густо разлетелись по подворотне. Воздух наполнился хрустом костей и истошным предсмертными визгом. Гончая любил этот звук — он всегда казался похожим на аплодисменты. А потом визг оборвался, остались только жадное рычание отбиравших друг у друга мясо тварей и хруст костей. Оставив их догрызать безжизненное тело, Гончая вышел из подворотни. Все проблемы в мире от женщин, гулящих женщин, которые не понимают, под кого подсовывать себя. Таких ему нравилось убивать больше всего.

Вокруг была темнота — лишь луна освещала кособокие стены. Вокруг была тишина — все жители этих мест словно застыли в оцепенении, боясь даже дышать. Ни одного звука, ни одного огонька, ни одного мелькания. Трущобы, казалось, вздрагивали от каждого его шага. Трущобы, которые когда-то презирали его.

Он родился в трущобах, он ненавидел трущобы. А за что их любить? Вся семейка называла его уродом и ублюдком, потому что мать его нагуляла, и об этом знали все: отец, братья, сестры, дяди, тети — все. Все его не любили, все его поколачивали, а он в ответ ненавидел всех — ненавидел люто и молился Темноте, обещая, что принесет ей столько душ, сколько она пожелает. И та откликнулась…

Гончая остановился у грязного стекла одной старой лавки, глядя на свое отражение. Кожаная маска скрывала лицо, оставляя лишь прорези для губ и глаз. Когда он ходил по этим улицам без нее, они все смотрели презрительно, как будто он обычный, такой, как они — хуже их. Однако, когда он в маске, он как каратель, несущий смерть, который может сделать жертвой любого. Когда он в маске, тут никто ему и слова не посмеет сказать — это его трущобы.

Здесь и сейчас был не комендантский час. Это — час Гончей.

Взгляд скользнул от грязного стекла к двери, и он застыл, увидев то, чего тут не должно быть в принципе. На старом дереве, как насмешка, отпечатался этот ненавистный знак — знак Волкодава, которого не было здесь еще вчера. Вот же зарвавшийся щенок! Сначала заграбастал себе Люберецкую, потом вышвырнул его из клуба — и теперь вот это? В его трущобах?.. Пальцы аж хрустнули, сжимаясь в кулаки. Испачканные кровью собаки выскочили к нему из подворотни и протяжно завыли, чувствуя его злость и заставляя проникнуться ею всех вокруг — словно донося до каждого, как он ненавидел любого, кто носил этот знак.

Когда он спускал собак, у жертвы не было шансов — от его собак никто не уходил. Но вся слава, уважение и женщины доставались Волкодаву.

— Неважно, — говорил этот ублюдок, — кто спускает собак. Важно, кто указывает, куда и на кого их спускать. Знай свое место, ничтожество!..

И как один Павловский в свое время указывал ему его место, так сейчас уже он укажет место другому. И если