Мой неласковый Монстр - Екатерина Ромеро

— Не прикрывайся. Я видел уже тебя всю. На колени.

Чувствуя вселенскую дрожь, медленно опускаюсь на пол перед ним. Я не знаю, как себя вести, я его не понимаю. Монстр обращается со мной, как с собачкой, отдавая четкие приказы, точно команды.

— Умоляю, отпустите. Я никому ничего не скажу!

Чувствую, как он нежно провел большим пальцем по моей щеке, а после облизал его большим языком.

— Твои сладкие слезы тебе не помогут. Подчиняйся, или будет больно — помнишь правило? Любое нарушение приведет к наказанию.

— А не… ай! — пытаюсь возразить, но Монстр замахивается кнутом так резко, что я даже среагировать не успеваю. На этот раз он ударил по ногам. По икрам, и да, если он и бог, то самый злой из всех возможных.

— Я не давал тебе права голоса, зайчонок.

— Я не зайчонок! Я Есения! У меня есть имя.

Сжимаю руки в кулаки, вот только это играет против меня, так как уже в следующий миг Монстр обхватывает кнутом меня за шею и буквально отрывает от земли, всматриваясь в глаза.

— Тебя больше нет. И имени твоего тоже. Отныне ты моя рабыня и будешь отзываться на ту кличку, которую я тебе дам. У нас очень мало времени, девочка, потому давай потренируемся.

Шрам отпускает меня, я грузом падаю на пол. Он берет стул и садится напротив, широко расставив крепкие ноги, кладет кнут себе на бедро.

— Я приказываю — ты выполняешь. За каждую заминку или протест последует наказание.

До меня едва успевает дойти, что он хочет, прежде чем я получаю новый удар по икрам. Боже… он садист.

— А-а-ай!

— Сидеть.

Я плюхаюсь на пол, растирая красную кожу. Еще немного, и он бы вспорол ее до мяса.

— Стоять.

Подрываюсь на ноги.

— Умница. На колени.

Делаю, что говорит.

— Хорошо. Теперь встань на четвереньки, прогни спину и выпяти задницу.

— Что?!

— Делай. Выполнять!

На этот раз этот персидский дьявол взмахнул хлыстом, рассекая воздух, и я поняла, что он не играет. Если я не буду слушаться, от меня останется одно только мокрое пятно.

— Умница. Несложно, правда? Ко мне.

Подхожу к нему и опускаюсь рядом на колени. Все тело болит от ударов хлыстом, и меня бьет крупная дрожь начинающейся истерики.

Монстр берет меня за руку и проводит смуглыми пальцами по красной коже, растирая ее.

— Ты плачешь. Почему?

Он издевается? Вовсе нет, этот робот и правда, кажется, не понимает, что со мной.

Я распахиваю губы, а звука нет. Я ошарашена и сбита с толку, все еще помню боль от хлыста.

— Ты можешь ответить.

Нежно гладит меня по голове крупной ладонью, вот только эта ласка провоцирует слезы.

— Я истекаю кровью.

— Где? Покажи мне.

Кивает, я осматриваю себя, но крови нет. Ничего, ни капельки. Только бледные розовые полосы — следы от ударов.

— Мне больно.

— Тебе больно?

Неужели он удивлен? Да, мой ответ его и правда удивляет.

— Д… да.

— Да, хозяин. Повтори, малыш.

— Да, хозяин.

Этот дьявол коротко усмехается. Мой Монстр доволен, он так нежно гладит меня по щеке, а я только вздрагиваю, ожидая следующего удара.

У меня стойкое ощущение, что сейчас Он играет со мной, как кот с мышкой, и, похоже, совсем скоро эту мышку к чертям сожрут.

Глава 8

Я не давал к себе прикасаться, огрызался и был упрямым. Порой меня это спасало, но чаще играло против, потому что я был слабым щенком против каждого из них.

Нас поселили в большом доме с решетками на окнах, и мы не могли никуда выходить без сопровождения.

Первые две недели я ни с кем не говорил, потому что не понимал языка, но потом ко мне привели Ази, и он общался со мной. Да, через слово, но все же я его понимал, даже несмотря на его дикий, ужасный акцент.

Ази начал меня обучать арабскому, и вскоре я говорил и все понимал даже получше него самого, я начал осваиваться в «Аду».

Больше всего на свете я обожал бесить охранников. Они становились красными от злости, как индюки, но не могли меня убить. Это было запрещено моим Господином, так как мы все стоили больших денег, и я стоил.

Я быстро это понял, ведь меня не пустили на «разбор», нет. Меня оставили «в разведение», хотя в десять лет я мало понимал, что это значит.

Я пытался сбежать. Дважды. И дважды меня ловили и избивали до полусмерти. Они лупили меня ногами и палками по чему угодно, но только не по лицу. Шакир Аль-Фарих запрещал меня уродовать своим шакалам, так что да, мое смазливое лицо не раз спасало мою шкуру. Поначалу.

Обычно меня называли щенком, цыганом или «черноглазым», и это всех устраивало. Мы все были для них щенками, девочки были сучками, и каждую ночь я мечтал, что вырасту и зарежу здесь каждого охранника, и особенно своего Господина. Его, кстати, я видел очень редко. Шакир Аль-Фарих был слишком занят, чтобы опускаться на наш уровень, так что по большому счету с нами нянчился Хамит, который ненавидел здесь всех и каждого, и особенно меня.

Когда я лежал полуживой после очередного избиения, Хамит не выдержал. Он был моим личным демоном, которого приставил ко мне сам Господин. И этот хромой низкорослик упивался своей властью надо мной, точно я был ценной вазой, которую ему следовало оберегать. И он не любил эту вазу, впрочем, я отвечал ему тем же.

Хамит присел рядом со мной и показал мне фотографию. На ней была моя мать. Тогда я еще помнил ее, как и свою прошлую жизнь.

— Если продолжишь бунтовать и не слушаться, мы украдем твою маму, сделаем из нее шлюху, а после забьем камнями. Она умрет страшной смертью, мальчик. Будешь послушным — вскоре получишь свободу.

На меня десятилетнего это подействовало. Я успокоился и начал осваиваться в этом совершенно новом и чужом для меня мире. Здесь было все другое, начиная с языка и заканчивая запахами. Единственное, что осталось у меня от прошлой жизни, — мое имя, которое я никогда никому не говорил, боясь, что они отнимут то последнее, что у меня есть.

* * *

Я искал подходящую девушку для роли рабыни больше года, перебрав тысячи вариантов. Она должна была быть идеальной славянкой с темными волосами и светлой кожей. Без изъянов и болезней, ведь Шакир Аль-Фарих всегда покупал именно