Клаудио - Джинджер Талбот

— Ты не можешь указывать мне, что делать. Я на тебя не работаю, и ты не имеешь права решать за меня, — ее голос дрожит, но она все равно выдавливает из себя эти слова. Смелая девочка. Больше никто не решается противостоять мне.

И теперь настало время показать ей почему. Хватаю ее за волосы и дергаю, заставляя взвизгнуть. Затем толкаю, пока она не оказывается прижатой к стене.

Наклоняюсь и провожу губами по ее шее, а затем резко и болезненно прикусываю.

— Что ты только что сказала? — шепчу ей на ухо.

— Ты меня слышал, — ее голос так и дрожит, но она все еще проявляет больше смелости, чем многие бандиты, которых я убил. Мне это нравится. Так будет гораздо веселее ломать ее.

Отпускаю ее волосы, хватаю за рубашку и рву, обнажая Хизер. Она визжит от злости и судорожно пытается прикрыться, но я прижимаю ее руки к бокам.

— Пойду к твоему боссу и скажу, чтобы он тебя уволил. Думаешь, он мне откажет?

Слезы ярости наворачиваются на ее глаза.

— Нет. Не откажет, — ее плечи опускаются, и она несчастно и побеждено выплевывает слова: — потому что ни у кого здесь не хватит смелости противостоять тебе.

— Никто здесь не настолько глуп, чтобы пытаться противостоять мне, — поправляю ее.

— Почему ты меня ненавидишь? Почему ты не позволяешь мне сделать это? Может быть, если буду работать там, где заработаю больше, я смогу начать выплачивать долг, — снова это отчаяние в голосе. От этого я становлюсь таким твердым.

— Милая, ты можешь работать хоть тысячу лет и все равно не сможешь заработать достаточно, чтобы расплатиться с нами.

Она просто беспомощно смотрит на меня.

— Но ты не позволяешь мне найти более высокооплачиваемую работу!

— Да. Именно так. Собираешься снова сказать, что это несправедливо?

— А что толку? — она учится.

С минуту мы стоим в тишине, я вдыхаю ее легкий цветочный аромат и смотрю на нее сверху вниз, намеренно позволяя своему взгляду блуждать по груди.

Она прикусывает губу, в ее небесно-голубых глазах блестят хрустальные слезы.

— Когда ты убьешь меня, будет больно?

— Может быть, — провожу ладонью по упругим сиськам и обхватываю их. Она слегка извивается, а я крепче сжимаю ее руку и поглаживаю большим пальцем затвердевший сосок, и она вознаграждает меня беспомощным вздохом удовольствия. — Ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль? Тебе это нравится?

У меня дома есть ящик, полный извращенных игрушек, которые так и умоляют ее сказать «да».

— Мне не нравится ничего из того, что ты делаешь со мной! — моя маленькая злючка уставилась на меня с бессильной свирепостью. — Мне ничего в тебе не нравится, сукин ты сын!

Так-то лучше.

Просовываю руку ей под юбку и накрываю киску ладонью, она такая влажная, что с нее практически капает. Другой рукой все еще крепко сжимаю ее предплечье; она пытается вырваться, но я не позволяю.

— Твоя киска говорит об обратном. Ты только что солгала мне, а я не люблю лжецов.

Просовываю пальцы в трусики и поглаживаю ее влажную щелочку. Она быстро перестает сопротивляться и закрывает глаза, прислоняясь к стене. Когда начинаю ласкать клитор, она громко стонет и выгибает спину, прижимаясь киской к моей руке. Ее дыхание становится мучительно медленным и прерывистым.

Да чтоб меня. Я хочу погрузиться в нее так глубоко, чтобы разорвать ее надвое, но она еще не заслужила.

Вместо этого прислушиваюсь к ее дыханию и, когда она уже почти на грани, отдергиваю руку.

Она удивленно открывает глаза и издает тихий протестующий писк. Подношу руку к губам и облизываю пальцы.

— На вкус как персик.

Она смотрит на меня снизу вверх.

— Ты... я имею в виду, ты не хочешь... ты же не собираешься заставлять меня...

— Мне не придется заставлять тебя, детка, — самодовольно говорю я, — ты практически кончила мне на руку.

Боль в ее глазах не заставляет меня чувствовать себя так хорошо, как следовало бы. Снимаю пиджак и протягиваю ей.

— Надевай, — ее рубашка в клочья, и я не хочу, чтобы кто-нибудь еще пялился на ее сиськи.

Ее руки дрожат, когда она подчиняется. Мой пиджак доходит ей практически до колен.

— Ты... ты остановился, — ее голос потрясенный и обвиняющий.

— Это твое наказание за ложь. Ты не сможешь кончить. И не трогай себя сегодня ночью; если ты это сделаешь, я узнаю. Сейчас я провожу тебя, посажу в такси, ты поедешь домой и останешься в своей квартире. Сегодня тебе запрещено выходить из дома. И не вздумай испытывать меня.

Мне нравится приказывать ей. Я получаю удовольствие от безысходной ярости в ее глазах. А взгляды, которыми одаривают ее другие мужчины, приводят меня в бешенство: как, блядь, я справлюсь с этим, когда придется отдать ее на растерзание?

И пока веду ее по клубу, в голове рождается ответ на мою дилемму. Как я мог не додуматься до этого раньше? Диего слетит с катушек, но оно того стоит.

Да, это чертовски безумная идея, но безумие меня не пугает. Мы с ним старые друзья.

Глава 5

Над баром висит телевизор, и мое внимание привлекает выпуск новостей, когда я жду, пока бариста выполнит заказ на напитки. В Чикагском музее искусств и древностей произошло ограбление.

— Картина бесценна, ее нельзя заменить..., — взволнованный куратор беседует с корреспондентом, размахивая руками.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты стояла здесь без дела? — Джейк, мой босс, подкрался сзади.

— Извините, — бормочу я, проглатывая язвительный ответ, готовый сорваться с губ.

— Бессмысленно. Я вообще не стал бы тебе платить, если бы..., — он осекает себя.

Если бы что? Внезапно меня осеняет: должно быть, кто-то из команды Диего сказал ему, чтобы я продолжала здесь работать. Вот почему он согласился поставить мне столько смен. Вот почему Клаудио был удивлен, узнав, что я устроилась в ночной клуб.

Мне хочется бросить ему вызов.

— Тогда не платите мне, — холодно заявляю я. — Может, мне уволиться?

— Нет! — сердито рявкает он. После чего выглядит встревоженным, поворачивается и спешит прочь. Хм. Задела за живое.

Хватаю напитки, приготовленные бариста, перекладываю их на поднос и ухожу. Обычно я дружелюбна с клиента, но сегодня просто ставлю напитки перед ними и спешу удалиться.

С вечера среды я не могу нормально соображать. Вопреки запрету Клаудио я все-таки дотронулась до себя. Много раз. И когда делала это, думала о нем, и на мне был его пиджак, от которого исходил легкий