Несговорчивый профессор - Алёна Невская

Его ярость хоть была страшной, но живой, горячей, а от этого ледяного безразличия, смешанного с презрением, пробирает дрожь.

— Хорошо, Королева, — произносит он, и это «хорошо» звучит как приговор, высеченный на граните. — Показывай фото кому хочешь, а «тройку» я тебе все равно не поставлю. «Тройку» нужно заслужить.

Он поворачивается, с безразличным видом поднимает с пола мое полотенце и швыряет его мне прямо в лицо. Удар мягкой ткани ощущается как пощечина.

— А теперь одевайся и убирайся из моего дома. Твое присутствие здесь больше не желательно.

Я стою, сжимая в одной руке телефон, в другой — это дурацкое полотенце, и чувствую еще более жуткое унижение, чем тогда, в аудитории, когда он выносил свой вердикт «неуд».

Тогда была горячая обжигающая злость. А сейчас… Сейчас внутри — бескрайняя мерзлота.

Ну что, вот тебе и победа?

Губы сами кривятся.

Я не добилась ничего своим шантажом, только еще больше опозорилась.

Стою перед ним голая, как последняя шлюха, и на душе так гадко и пусто, словно меня вывернули наизнанку и все самое ценное, пусть и хорошо спрятанное, выскребли до блеска.

Кажется, что я только что проиграла что-то гораздо более важное, чем дурацкий экзамен. Что-то, что даже не успела понять и назвать.

Не говоря ни слова, поворачиваюсь к нему спиной. Руки дрожат так, что я с трудом наматываю полотенце вокруг себя. Одежда, наверное, где-то в ванной, и я надеюсь — она в том состоянии, в котором ее можно надеть на себя.

Прежде чем уйти из комнаты, бросаю взгляд на профессора. Он не двигается, просто делает вид, что меня не существует. Хотя, наверное, для него так и есть.

В ванной нахожу свои вещи и висящее на сушилке скомканное платье.

Морщась от отвращения к себе и своему виду, натягиваю все на себя, после чего выхожу и сразу направляюсь к двери. Дубленка с ароматом вчерашнего вечера служит чудесным дополнением к моему неотразимому образу.

Не сказав больше ни слова, рывком открываю дверь и выскальзываю в подъезд. Несусь по лестнице вниз, спотыкаясь о собственные ноги, словно пытаюсь убежать от всего, что я натворила, но это самообман, с которым мне жить.

Слезы душат, горло сжато в тисках. Я почти не вижу, куда несусь, и только причитаю:

— Какой ужас. Какой кошмар! И это все я. Я сама все это устроила.

Холодный воздух обжигает разгоряченную кожу. Дверь захлопывается за мной с таким финальным, бесповоротным щелчком, что кажется — она навсегда отсекает меня от его жизни.

В кармане начинает вибрировать телефон, но я его игнорирую. Не до разговоров мне. Вот только мобильный звонит снова и снова, настойчиво, как сигнал тревоги.

Наконец, вытирая ладонью слезы с лица, я достаю его и смотрю на имя на экране — Каролина.

— Что?! — срываюсь я.

— Лиза! Ты где, черт возьми?! — ее голос звучит на грани истерики. — Срочно приезжай ко мне! Сию секунду!

— Кари, не сейчас… Я не могу…

— Нет, ты не поняла! — почти кричит она. — Звонили твои родители! Я соврала, что ты у меня, спишь, что ночевала!

— Хорошо. Спасибо.

— Нет, ты не поняла. Твой отец едет ко мне. Он решил забрать тебя! Быстро садись в такси и лети сюда! Прямо сейчас!

В глазах темнеет. Этого не может быть. Увидеть папу, когда я выгляжу и чувствую себя, как последнее дерьмо... Но у меня нет выбора.

— Хорошо… Еду, — выдавливаю из себя и разъединяюсь.

На ходу вызываю такси и почти в полном ступоре еду к Каролине. В голове каша из стыда, отчаяния и дикого страха перед встречей с отцом. Я пытаюсь привести себя в порядок: пригладить волосы, припудрить лицо и нанести блеск. Но в целом… Мое платье мятое, дубленка все еще пахнет… Нет, лучше не думать об этом. Просто не думать.

Подъезжаю к дому Каролины, выпрыгиваю из машины и бегу вдоль дома к подъезду, пока не стопорюсь, увидев, что рядом с подъездом стоит знакомый темный Mercedes, и, опираясь на него, с лицом, выражающим скучающее ожидание, стоит мой отец.

Сердце проваливается в пятки. Ноги становятся ватными.

— Папа? — тихо произношу я, подходя. — Ты… что ты здесь?

Он медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит по мне с ног до головы. Он видит мое помятое состояние, растрепанные волосы, заплаканное лицо.

— А ты откуда? — спокойным, но оттого еще более опасным тоном спрашивает он. — Каролина сказала, что ты у нее спишь.

Мозг лихорадочно ищет выход, и отчаянная и дурная ложь вылетает сама собой.

— Я… я в магазин бегала за кофе, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— У Каролины нет кофемашины?

— Зерна закончились.

Он молча смотрит на меня. Секунда растягивается в вечность. Я вижу, как он обдумывает мои слова, вижу тень недоверия в его глазах.

— За кофе? — переспрашивает он. — А где он, этот кофе?

— Он… он закончился, — лепечу я, чувствуя, как горит все лицо.

— Во всем магазине?

— Она любит специальный. Робусту.

Он издает короткий, неверящий звук.

Кажется, вот-вот он скажет: «Ну что ж, пойдем, проверим, что в магазине нет кофе», и все рухнет. Но, видимо, он не хочет ползти со мной в магазин и, открыв дверь, он командует:

— Садись в машину. Поедем домой.

Я безропотно залезаю на пассажирское сиденье.

В машине пахнет дорогим кожаным салоном и его одеколоном. Этот запах с детства ассоциировался у меня с силой, властью и непререкаемым авторитетом.

Отец заводит двигатель, и мы плавно трогаемся. Давление в висках нарастает. Я знаю, что будет дальше.

— Ну что, — начинает он, не глядя на меня. — Как успехи? Экзамены все сдала?

Я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица. Внутри все сжимается в один тугой, болезненный комок. Я не могу вымолвить ни слова, лишь киваю, глядя в стекло, за которым проплывает утренний город.

— Отлично, — говорит он, и в его голосе слышится удовлетворение. — Потому что если будут хвосты, то в Роза Хутор ты не летишь.

«В Роза Хутор ты не летишь», — звучит в голове как насмешка, а перед глазами, как наказание, всплывает образ несговорчивого профессора, его ледяные глаза и голос, произносящий: «Тройку надо заслужить».

С ужасом понимаю, что я не пойду против него. Не покажу никому эти чертовы фотографии. Не подставлю его, даже если больше всего на свете хочу полететь в Сочи. Эта мысль возникает сама собой, четко и ясно, словно ее кто-то вложил мне в голову. После всего, что произошло, после той гадости, что я