Четыре дороги домой - Лебрута алей Ла

— Знаю, Давид. Спасибо.

Он уходит.

Я остаюсь один.

Кофе стынет в чашке. За окном — Патриаршие пруды, фонари, люди, жизнь.

Москва.

Мой город.

Мой бизнес.

Мой мир — один из четырёх.

Здесь я — Гоги Джапаридзе. Ресторатор. Бизнесмен. Человек, который знает, чего хочет, и умеет это получить.

Здесь у меня всё хорошо.

Всё под контролем.

Всё — так, как должно быть.

Телефон вибрирует. Сообщение от Наташи: «Документы подписаны?»

«Да. Отправил».

«Слава богу!!! Вы — лучший босс!!!»

Три восклицательных знака. Наташа счастлива. Значит, и я должен быть счастлив.

Я и есть счастлив.

Допиваю кофе.

Спускаюсь в зал.

Работа ждёт.

Следующее утро начинается с Рязани.

Не потому что я люблю просыпаться в пять утра. Не люблю. Ненавижу. В пять утра просыпаются либо фермеры, либо бессонники, либо идиоты, которые решили съездить за сыром за двести километров от Москвы.

Я — третья категория.

BMW M5 рычит во дворе на Остоженке, распугивая голубей и одну бабушку с йоркширским терьером. Бабушка смотрит на меня с осуждением. Терьер — с уважением. У нас с ним одинаковое выражение лица по утрам: «Какого чёрта я здесь делаю?»

Сажусь. Завожу. Шестьсот лошадей просыпаются неохотнее, чем я, но просыпаются.

Поехали.

Москва в пять утра — город-призрак. Улицы пустые, светофоры мигают жёлтым, редкие такси крадутся, как коты. Красота. Почти как Камчатка, только без вулканов и с рекламой стоматологии на каждом столбе.

«Отбеливание зубов — 9990 рублей».

«Имплантация — от 25000».

«Улыбка, которую вы заслужили».

Москва — город, где даже зубы должны соответствовать стандартам. Иначе — нельзя. Иначе — не примут.

Выезжаю на МКАД.

Пусто. Свободно. Как душа после исповеди, только без священника и без чувства вины.

Газ в пол.

Сто двадцать. Сто пятьдесят. Сто восемьдесят.

МКАД в пять утра — единственное время, когда эта дорога оправдывает своё существование. В остальные часы — парковка с элементами движения. Сейчас — автобан. Немецкий. Без ограничений. Без правил.

Без камер?

С камерами.

Но плевать.

Штрафы — налог на удовольствие. Плачу с радостью.

Съезжаю на М5. Трасса «Урал». Москва — Рязань, сто девяносто километров прямой дороги к человеку, который делает лучший сулугуни в северном полушарии.

Мамед — азербайджанец. Сулугуни — грузинский. Логика — отсутствует. Вкус — присутствует. Этого достаточно.

Телефон звонит.

Давид. Ресторан. Работа.

Отвечаю через громкую связь.

— Батоно Гоги, вы где?

— В космосе. Подлетаю к Луне.

— Что?

— Шучу, Давид. На трассе. Еду к Мамеду.

— За сыром?!

— Нет, за советом по личной жизни. Конечно, за сыром!

— Но это же Рязань...

— Спасибо, что напомнил. Без тебя бы не догадался.

— Батоно, мы могли курьера послать...

— Курьер не понимает сыр. Курьер думает, что сулугуни — это творог с комплексом неполноценности. Я — понимаю. Поэтому еду сам.

Пауза.

— Вы странный человек, батоно.

— Это комплимент?

— Это факт.

— Тогда спасибо. Что там в ресторане?

— Всё хорошо. Утренняя смена вышла. Продукты приняли. Новенький порезал баклажан нормально.

— Как — нормально? Он же вчера как топором рубил.

— Я ему показал видео на ютубе. Японский повар режет овощи. Новенький посмотрел три раза, потом сказал: «Я понял, шеф». И порезал нормально.

— Японский повар?

— Японский. Они лучше всех режут.

— Давид, ты — гений.

— Я знаю, батоно. Когда прибавка к зарплате?

— Когда перестанешь спрашивать.

— Тогда никогда.

— Правильный ответ.

Смеёмся. Он кладёт трубку.

Дорога стелется под колёса — серая лента с белой разметкой, как галстук чиновника средней руки. По обочинам — лес, поля, заправки с кофе, который пахнет бензином, и бензином, который пахнет кофе.

Россия.

Бесконечная, непонятная, родная.

Я грузин. Родился в Тбилиси. Вырос в Тбилиси. Первые двадцать семь лет жизни — Тбилиси, Тбилиси, Тбилиси.

Потом — Москва.

Двадцать пять лет.

Теперь я грузин, который живёт в России, ездит по российским дорогам, ругается на российские пробки и платит российские штрафы. Гибрид. Кентавр. Полугрузин-полумосквич.

Бывает и хуже.

Сто километров от Москвы.

Коломна справа — кремль на холме, пастила, история. Проскакиваю на ста семидесяти, даже не притормозив.

Телефон звонит.

Смотрю на экран — синий телефон. Марина.

Шесть утра. Она не звонит в шесть утра. Никогда. Она спит до восьми, как нормальный человек, который не ездит в Рязань за сыром.

Отвечаю.

— Мариш?

— Гоша... — голос сонный, хриплый. — Ты где?

— В дороге. Что случилось?

— Ничего... Просто проснулась и... не знаю, захотела услышать твой голос.

Чёрт.

Вот это — опасно. Женщина, которая звонит в шесть утра просто чтобы услышать голос — это женщина, которая что-то чувствует. Что-то подозревает. Что-то знает.

Или — просто любит.

Тоже опасно.

— Мариш, всё хорошо. Я по работе. К вечеру буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Карбонару сделаю.

— Твоя карбонара — лучшая.

— Льстец.

— Честный человек.

Она смеётся — тихо, сонно, тепло. Звук, от которого что-то сжимается в груди.

— Целую, — говорит она.

— Целую.

Кладёт трубку.

Еду дальше.

Сто пятьдесят километров от Москвы.

Слева — указатель: «Рязань — 40 км». Почти приехал.

Справа — заправка. Торможу. Не потому что бензин нужен — потому что кофе нужен. Настоящий. Не тот, что из автомата, который выдаёт горячую воду с намёком на кофеин.

Захожу внутрь.

Заправка — стандартная. Чипсы, шоколадки, журналы про автомобили, энергетики для дальнобойщиков. За стойкой — девушка лет двадцати с лицом человека, который видел всё и устал от этого в прошлой жизни.

— Кофе, — говорю. — Самый крепкий. Двойной. Без сахара. Без молока. Без жалости.

Она смотрит на меня секунду. Потом — улыбается. Первая улыбка за смену, наверное.

— Без жалости — это к соседнему автомату. У нас — только с жалостью.

— Тогда давай с жалостью.

Наливает. Горячий, чёрный, пахнущий... ну, не совсем кофе, но близко.

— Далеко едете? — спрашивает.

— В Рязань.

— К кому?

— К человеку, который делает лучший сыр в России.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Справедливо.

— Сыр?

— Сулугуни.

— Это который тянется?

— Он самый.

— И вы едете в Рязань... за сыром... который тянется?

— Если сыр не тянется — это не сулугуни. Это обида, а не сыр.

Она смеётся. Хороший смех — чистый, настоящий.

— Вы странный, — говорит.

— Мне сегодня уже это говорили.

— Тогда, наверное, правда.

Плачу за кофе. Выхожу.

Сажусь в машину. Пью. Горячо, горько, бодрит.

Поехали дальше.

Рязань появляется через двадцать минут.

Город, который видел татаро-монголов, польскую интервенцию, революцию, войну, перестройку и девяностые. После такого — ничего не страшно. Рязань смотрит на меня спокойно, как старик, который знает, что переживёт и тебя, и твою машину, и твои четыре телефона.

Мамед живёт на окраине.

Частный