Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева

Мужчина смотрел на меня. В его глазах была мольба — спасите. Я видела этот взгляд сотни раз. Он всегда был одинаковым — независимо от возраста, пола, социального статуса. В этот момент человек не думает о деньгах, о работе, о семье. Он думает только об одном: «Я не хочу умирать».

— Все будет хорошо, — сказала я ему, сжимая его руку. — Мы вас не отпустим.

Это была ложь. Я не знала, будет ли хорошо. С таким давлением, с такой кардиограммой — шансы пятьдесят на пятьдесят. Но я не могла сказать правду. Правда убивает быстрее, чем инфаркт.

Мы закатили его в реанимационную, подключили мониторы, поставили катетеры. Я работала быстро, пальцы двигались автоматически, как у пианиста, который играет этюд, разученный до боли. Тромболизис. Контроль давления. Анализ крови на тропонин. Вызов кардиохирурга.

Через два часа давление стабилизировалось. Кардиограмма показывала некоторое улучшение. Мужчина заснул — вернее, потерял сознание от усталости и лекарств. Я стояла у его кровати, смотрела на монитор, где пульсировала зеленая линия, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжелым грузом.

— Наталья Сергеевна, — ко мне подошла дежурная медсестра, — вы бы поели. Вы с утра ничего не ели.

— Потом, — отмахнулась я.

Я отошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном был день — серый, мокрый, без просвета. 9 Марта. Вчера был праздник. Сегодня — обычный рабочий день.

Я закрыла глаза и вдруг — ни с того ни с сего — вспомнила ромашки. Они стояли у меня в ординаторской, в кружке на столе. Белые лепестки, желтые серединки. Я поставила их туда утром, перед тем как пришла Настя.

Почему я их не выбросила? Я всегда выбрасывала цветы от пациентов. Или оставляла медсестрам. Но эти… я поставила их на свой стол. Туда, где их видели все. Где они стояли как… как что? Как признание? Как напоминание? Как маячок?

Я открыла глаза, отлепилась от окна. В реанимационной было тихо, только пищал монитор и гудела вентиляция. Мужчина на кровати дышал ровно, глубоко. Я еще раз проверила его показатели, сделала пометки в карте и вышла в коридор.

По пути в ординаторскую я встретила Леночку. Она шла с анализами, увидела меня и улыбнулась.

— Наталья Сергеевна, с прошедшим вас! Как тот пациент? Из приемного?

— Стабилен, — ответила я. — Леночка, вы сегодня работаете?

— Да, я в смене. А что?

— Ничего. Спасибо.

Я пошла дальше. В ординаторской никого не было. На столе, среди бумаг и карт, стояли ромашки. Я села на свое место, посмотрела на них. За день они чуть подвяли — кончики лепестков стали прозрачными, стебли слегка поникли. Я взяла кружку, долила воды, поправила цветы.

— Держитесь, — сказала я им тихо. — Я тоже держусь.

И сама не поняла, к кому это обращено — к цветам или к себе.

Я достала телефон. На экране — ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения. Мама не звонила сегодня — наверное, решила, что я работаю и не стоит отвлекать. Подруги — те, что остались со времен университета, — писали вчера в общий чат: «С праздником, девчонки!». Я ответила смайликом и больше ничего. Они уже привыкли, что я всегда занята. Они перестали приглашать меня на встречи. Перестали спрашивать, почему я одна. Перестали пытаться меня с кем-то познакомить.

Я открыла чат с мамой. Последнее сообщение — вчерашнее: «Натали, с праздником! Позвони, когда освободишься». Я так и не позвонила. Напишу завтра.

Я отложила телефон, взяла в руки карту Михаила Владимировича. Открыла, пробежалась глазами по записям. Сегодня он сдавал анализы. Если все хорошо, завтра-послезавтра можно выписывать.

Выписка. Он уедет. Вернется в свою жизнь — к проектам, стройкам, подрядчикам, которые срывают сроки. Я останусь здесь. В ординаторской с ромашками на столе.

Я закрыла карту. Посмотрела на ромашки. Они смотрели на меня в ответ, и в их молчании было что-то утешительное. Они не задавали вопросов. Не требовали ответов. Они просто были — живые, светлые, настоящие.

Может быть, в этом и есть счастье? В том, чтобы просто быть. Быть здесь. Быть собой. Быть женщиной, которая ставит ромашки в кружку и смотрит на них в перерывах между спасением жизней.

Я усмехнулась своим мыслям. Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, тридцать два года, сидит в ординаторской и философствует о счастье. Семен Борисович сказал бы: «Наташа, вы слишком много работаете, вам нужен отпуск». Но отпуск у меня был два года назад. Я съездила на море, одна, пролежала три дня на пляже, сгорела на солнце и вернулась раньше срока, потому что скучала по работе. Это ненормально. Я знаю. Но я не знаю, как по-другому.

В дверь постучали. Три коротких удара.

— Да, — сказала я, выпрямляясь.

Дверь открылась. На пороге стоял Михаил Владимирович. В больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. В руках — ничего. Он смотрел на меня, и в его глазах было то же спокойствие, что и вчера.

— Михаил Владимирович, — я встала. — Вам нельзя ходить по коридору.

— Я знаю, — сказал он. — Я хотел спросить, можно ли мне сегодня… Но я вижу, вы заняты. Извините, я приду позже.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но я окликнула:

— Подождите.

Он обернулся.

— Что вы хотели спросить?

— Можно ли мне сегодня выйти на прогулку во двор? Погода вроде наладилась, и я… мне нужно подышать воздухом. Если вы разрешите.

Я посмотрела в окно. Действительно, дождь прекратился, облака разошлись, и в щели между ними пробивался солнечный свет — робкий, бледный, но настоящий.

— Хорошо, — сказала я. — Но не больше пятнадцати минут. И одевайтесь теплее.

— Спасибо, — он улыбнулся, и улыбка у него была — та самая, открытая, светлая. — Наталья Сергеевна… ромашки стоят.

Я посмотрела на стол.

— Да, стоят.

— Они вам нравятся?

Я хотела сказать: «Это просто цветы», но слова застряли в горле.

— Нравятся, — сказала я тихо.

Он кивнул, как будто это было самое важное, что он хотел услышать. И вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на ромашки. Они стояли в кружке, чуть наклонив головки набок, и в их молчаливом присутствии было что-то такое, что заставляло сердце биться чаще.

Я взяла телефон, нашла мамин номер и нажала вызов.

— Натали! — голос мамы был удивленным и радостным. — Ты звонишь! С праздником, дочка!

— С праздником, мам, — сказала я. — Как у вас дела?

— Да все хорошо. Папа свой гараж ремонтирует, я пирог испекла. А у тебя как? Как работа?

— Работа нормально, — я помолчала. —