Исцеление любовью - Снеталия Морозова

В двери открылось окно, и в него заглянула чья-то физиономия, было плохо видно.

- Эй, болезная, пить принести?

Юношеский голос.

Я подняла лицо, пытаясь углядеть говорившего, он отпрянул со вздохом. Ну, представляю, в сырой темнице горбатая в черной одежде и с закрытым лицом особь, отшатнёшься тут.

- Не бойся, лицо закрыто, потому что неприглядное. Принеси, да, пожалуйста.

- У тебя голос красивый, болезная. Зачем Белогора усыпила?

- Как зовут тебя, красавчик?

Он расплылся в улыбке.

- Рубиль.

- Рубиль, я зла не желала Белогору, это ошибка, думаю, скоро за мной придут.

- Ой, не знаю, в эту камеру смертников сажают.

«А если владыка их дрыхнуть будет до морковкина заговенья? Спела песенку Стеша».

- Рубль, - я специально так обратилась.

Вот чего прикалываюсь, жизнь моя, можно сказать на волоске висит, хотя в душе я была уверена, что только все начинается, во мне сила какая-то вселилась весёлая, ох, веселая.

- Рубиль, болезная.

- Рубиль, а что, правду говорят, что Белогор тридцать лет хворает?

- Нет, он тридцать лет без зверя, а на ноги ступать нормально перестал почти десять лет уже как. Так это все знают, откуда ты?

- Издалека. Без какого зверя, Рубиль?

- Мой отец его медведя видел, Белогор по лесу ходил медведем, могучий он, единственный. Все же волки кругом, а ты кто?

«Так, оборотни что ли они, или метафора такая, медведь – сильный самый? Так-так».

- Я птица, Рубиль.

- Не бывает двуликих птиц, лгунья ты, болезная.

- Я пошутила, Рубиль, прости, перед смертью захотелось пошутить. А у тебя девушка есть, Рубиль, ты такой красивый?

- А! Неет пока, женщин мало в землях, вот золото накоплю, может и возьмут меня в семью, а так мечтаю, да.

- Холодно очень.

- Так зима беспробудная уже десятый год, не закончится никак, как на Белогора недуг напал, так и солнце к нам не заходит. Откуда ты? Не ведаешь ничего.

Рубиль ушел. Я села на солому ждать, носить горб тяжело. Ног и рук уже не чувствовала, еще и груз на спине с каждой секундой давил всё тяжелее и тяжелее. Глаза смыкались, я старалась не засыпать. Придатки отморожу тут, так, считать надо вроде, раз, два... Дверь отворилась, меня подняли на руки, прижали к чему-то теплому, родному. Хорошоооо!

- Белогор сам идет! Да быстро так! Смотри!

- Это она ему помогла! Он сам несёт её.

- Болезная – целитель!

Я слышала голоса, приложив голову к груди Белогора, старалась не спать, пыталась шевелить пальцами, они были, как ледышки

- Стеша! Стеша! Ванную теплую! Маришу сюда! Где она? Живее!

Суровый голос у него, властный мужик. Тепло, хорошо, ноги и руки стали отходить, остро покалывали миллионами иголок, кто-то растирал мне ступни. Я разлепила глаза, сквозь темную сетку ткани увидела Белогора, он тер мои ступни, хорошо, что колготы не снял.

- Маленькая такая, смелая, чуть не заморозили колоброды.

- Давай, я сама дальше, помою её, - старушка вклинилась.

- Не надо, все хорошо уже, я сама. Где моя комната?

Белогор поднял глаза на меня, пытаясь что-то усмотреть, замер на секунду.

- С моими покоями будет рядом, приготовить ей парную.

Мариша и старик, который меня приказал утащить в подвал, переглянулись.

- Хорошо, это правильно, да, да, - говорила под нос Мариша, удаляясь выполнять поручение.

Мы остались одни, снова тот же ковер, кровать, я сижу в кресле владыки.

- Говори, что надо, Стеша?

- Мне надо отдохнуть, дорога тяжелая была. Я чуть не околела в подвале от вашего гостеприимства, владыка Белогор. Вылечить бы скорее вас, да свалить отсюда побыстрее.

Он положил свои лапищи мне на колени, уткнулся в них, и затряс плечами, смеясь.

- Вылечи, смелая, я тебе дворец построю, лучшая лечебница будет во всех землях.

Он поднялся, укутал меня шкурой пушистой, вторую взял с кровати и на ноги мне положил.

- Спасибо, я так давно не ходил.

- Это временно, боль снова настигнет, скоро, причину не устранили, буду думать, смотреть, вылечу.

Он снова на меня уставился, потом развернулся и вышел, уверенно ступая по полу.

9.

Я согревалась, сидя в кресле Белогора, под тяжелыми теплыми мехами, хотелось снять с лица повязку, чесались нос и щеки. Я вытащила руки, почесала поверх ткани. Посмотрела на свои пальцы внимательнее. Руки молодой девушки, ноготки розовые аккуратные, кожа упругая, я-то помню свои: суховатые, с венками, тонкой кожей. Иной раз в хирургических перчатках по несколько часов на работе приходилось быть, оперируя, кожа размягчалась из-за недостатка вентиляции так, что приобретала «эффект прачки», а потом стягивалась из-за сухости, не всегда успевала кремом помазать.

Я убрала руки под шкуры, сидела, разомлевшись в тепле, прокручивая в голове информацию.

Я ведьма. Знаю о них лишь то, что их сжигали в эпоху инквизиции по доносам, они красивые, обладали каким-то даром: либо портить что-то, либо исцелять; летали на метле - все с какой-то сумасшедшинкой, себе на уме. Всё моё познание на этом и заканчивалось. Но то, что я вижу болезнь у Белогора – это факт, так же чувствую его боль, а еще боль могу забирать через руки, надо скидывать её научиться, а не на спину себе взваливать.

Мне здесь не страшно, не, не так: мне вообще не страшно! – тоже факт, я чувствую словно власть, могущество, преимущество, мне это нравится, вселяет уверенность в себя и в сбычу мечты.

Ведьмы не сомневаются! - Откуда это в моих мыслях?

В комнату вошел владыка. На нём был серый кафтан, синие штаны, заправленные в сапоги, под кафтаном серая льняная рубаха. Могуч! Высокий мужик! Владыка! Видно было, что он рад: еще бы - ноги не болели. К вечеру хворь начнется снова – это тоже чувствую, знаю.

- Стеша, парная готова, за стеной твои покои, Мариша может помочь.

- Я сама, спасибо.

Я отодвинула шкуры, Белогор помог мне слезть с высокого кресла.

- Белогор! Уже вся Осия шумит, что целитель нашелся, что ты на руках её носишь.

«Ну, вот и дама сердца! Никто и не сомневался, что у владыки есть любовница. Что она не жена, я была убеждена почему-то».