Вечный любовник - Виктория Холт

– Я не в силах понять тебя, кузен.

– Это меня не удивляет, – последовал ответ, – временами я и сам себя не понимаю.

В следующие два года Генрих немного научился понимать себя. Он был хорошим солдатом, но делам сердечным всегда отдавался с большей страстью, чем военным. Генрих не мог смотреть на жизнь так однолинейно, как его мать и люди наподобие Колиньи. Они слишком хорошо видели грань, разделяющую добро и зло, а Генрих был на это не способен. Первое время, находясь в Ла-Рошели, он частенько изрекал: «Давайте попробуем взглянуть на этот вопрос с другой стороны». Пошли разговоры о его ненадежности, о том, что он колеблется. Убедить же людей смотреть на вещи с разных сторон Генрих был не в силах и потому больше помалкивал. Частенько он со всем соглашался на словах, но затем своими действиями опровергал собственные утверждения.

Его отличала храбрость, этого никто не мог отрицать. Как и любой из его солдат, он был готов пойти на смерть, но в его действиях не было никакой рисовки. Этот человек шел в бой, словно пожимая плечами, и никогда не походил на героя.

– Если пробьет мой час – так тому и быть, – любил поговаривать Генрих, который формально считался главнокомандующим армией, хотя на самом деле руководили боевыми действиями Колиньи и Андело. Он был как бы подставным лицом, но, не испытывая по поводу своего истинного положения никаких иллюзий, сам над ним посмеивался и принимал все как должное. Никто лучше него самого не понимал, что вождем он стал только потому, что был принцем Беарнским, а сделался гугенотом лишь потому, что был сыном своей матери. Но стоит ли прилагать усилия, чтобы сломать сложившийся порядок вещей? В жизни так много гораздо более приятных занятий!

Женщины в Ла-Рошели оказались весьма уступчивыми, и в городе не было более популярной фигуры, чем принц Беарнский.

После прибытия в армию Жанны и представления ею солдатам двух юных лидеров гугенотам стала улыбаться удача. И не так уж важно, что это объяснялось в большей степени медлительностью и отсутствием должного единства в рядах католиков, сердца солдат наполнились надеждой, а новые победы только сильнее их вдохновляли. К ним присоединились немецкие наемники, которых под гугенотскими стягами насчитывалось двадцать пять тысяч человек. Противостоял им герцог Анжуйский, под его знаменами было не меньше тридцати тысяч солдат. Но гугеноты во главе с мудрыми Колиньи и Андело, юными Генрихом Наваррским и Конде чувствовали себя непобедимыми. И фортуна долгое время была к ним благосклонна.

Солдатская жизнь не так уж плоха, думал Генрих. Казалось, он уже давным-давно лежал в огороженном садике рядом с Флореттой. Их ребенку должно было быть уже около двух лет, и Генрих прекрасно понимал, что у него будет много братиков и сестричек. Это не вызывало у него сожаления. Да и отчего бы? Он знал, что и Флоретта ни о чем не жалеет, иногда представлял, как она прогуливается по Нераку со своим малышом, у которого большие черные глазенки, и спрашивает: «Разве могут быть сомнения, кто его отец?» Этот ребенок не будет испытывать никаких лишений, потому что лучше быть незаконнорожденным сыном принца, чем родным – крестьянина. Такое положение дел всем хорошо известно, а поскольку это так, то стоит ли человеку, которому суждено стать королем, упрекать себя за фривольное поведение?

Адмирал к таким взглядам Генриха относился неодобрительно, но это и неудивительно, поскольку лишь очень немногим людям не свойственно считать свой собственный образ жизни единственно правильным. Сам же принц полагал, что каждый человек должен жить согласно уготованной ему стезе и взгляды одних людей ничуть не хуже, чем у других, хотя и понимал, что эта либеральная позиция уже принесла и будет приносить ему в дальнейшем неприятности.

Колиньи попросил его об аудиенции. Эта просьба прозвучала как распоряжение, хотя адмирал вроде бы должен был подчиняться принцу и выполнять его приказания, но на самом деле Генрих воспринимал его предложения как приказы.

Каким прекрасным человеком был Колиньи! Высокий, подтянутый, твердый в мыслях и суждениях, с бесстрашным взором ясных глаз, как будто не боялся ни людей, ни Бога.

«Своего Бога! – подумал Генрих. – А почему его? Разве Бог не один? Герцог Анжуйский, Гиз и их сторонники тоже поклоняются Богу, который кажется им единственно верным, как и тот, в которого верит Колиньи. А почему у меня нет такой уверенности в моей правоте, как у них? Как было бы хорошо, если бы истина была одна и можно было сказать: «Только это правда».

Сосуществование столь разных точек зрения лишь все запутывало, и разобраться во всем этом было весьма непросто. Генрих уже начал подумывать, что лучше всего позволить эмоциям руководить им и ни к чему особенно не привязываться – ни к вере, ни к женщине.

Колиньи поцеловал его руку:

– Рад видеть, что у вас все в порядке, мой принц.

– Как и у вас, мой адмирал.

Это было правдой. Старик выглядел весьма неплохо. Поговаривали даже, что он намеревается снова вступить в брак. Почему бы нет? Он вдовец, его дети давно выросли. В некоторых районах Ла-Рошели ходили слухи, что Жаклин д'Антремон преклоняется перед Колиньи и лелеет надежду стать его женой. Она очень богата; ее деньги были бы для него совсем не лишними. Может, если адмирал снова вступит в брак, то поймет, что жизнь в кругу семьи в его возрасте человеку подходит больше, чем походная?

Генрих не стал бы его винить, если бы старик принял такое решение. Ему вообще было не свойственно кого-то за что-то осуждать.

– Ваше высочество, слухи, которые до меня дошли, нельзя назвать приятными.

– Неужели, мой адмирал? Это весьма прискорбно.

– Неприятнее всего, что дело касается вашего высочества.

Генрих вскинул брови, но адмирал не отвел взора. Молодой человек не выглядел раскаивающимся; губы его были слегка поджаты и готовы к улыбке.

– Боюсь, могу предположить, что случилось, – проговорил Генрих.

– Ваше высочество, мы – гугеноты. Будь вы рядом с нашими врагами, они наверняка получили бы удовлетворение в связи с вашими похождениями. Вы знаете, что я имею в виду.

– Увы, – подтвердил Генрих, – но женщины-гугенотки так милы!

– Как принц и наш вождь, вы должны относиться к ним бережно.

– Мой адмирал, разве не было бы проявлением невоспитанности отказываться от того, что предлагается с такой готовностью?

– Насколько можно судить, ваше высочество стремится получить без особого труда то, что должно сохраняться неприкосновенным как теми, кто может это предложить, так и теми, кто может этим воспользоваться. Для вождя это большая ошибка.

– Конде был великим полководцем.

– Конде имел успех во многих делах. Он был великим несмотря на свои недостатки, а не благодаря им.

Генрих грустно улыбнулся:

– Мы такие, какими нас создал Господь.

– Такую мораль исповедуют грешники.