Липучка - Мариан Фелис

Компенсировать? Серьёзно?

Мне хотелось позвонить Кириллу и закричать: «Слышишь? Твой отец меня выгоняет!» Хотелось, чтобы он вернулся, хлопнул дверью уже по-настоящему и сказал: «Никуда ты не поедешь». Хотелось, чтобы он встал на мою сторону.

Но я же сама только что сделала так, что больше не было «моей стороны». Отдала её своими руками в лапы Юсупова-старшего.

Я медленно стянула мокрую пижаму и забралась в душ. Горячая вода не помогла, казалось, она вообще ни капельки не греет. Щёки горели, а руки оставались ледяными, как и всё внутри. Из запотевшего зеркала на меня смотрела испуганная девчонка с красным носом и стеклянными глазами. Не студентка, не девушка, а именно девчонка, которая вляпалась во взрослые игры.

Паблито сидел у двери и внимательно смотрел на меня.

— Похоже, мы уезжаем, — призналась я тихо.

Он недовольно громко мяукнул так, будто ему это не понравилось. Потом подошёл и начал тереться о мою голень, оставляя на мокрой ноге серую шерсть. Я наклонилась, взяла его на руки и прижала к груди. Он был тёплый. Настоящий. Единственный, кто точно не предаст. Хотя бы потому что ему от меня нужны только еда и чтобы его чесали за ухом.

Куда идти, вопрос не стоял. Домой точно нет. Женька не смогла бы приютить меня с котом при всём желании. Оставалась Алла.

Я дрожащими пальцами набрала ей.

— Свет? — из трубки раздался сонный голос. — Ты чего?

— Алла, можно к тебе на пару дней? — голос предательски сорвался. — Пожалуйста. Мне очень надо.

— Эй, ты плачешь? — Алла мгновенно проснулась. — Что случилось?

— Потом, — прошептала я. — Меня выгнали.

Повисла пауза.

— Приезжай, — Шумова говорила твердо и уверенно. — Конечно. Я сейчас чайник поставлю.

Я на секунду прикрыла глаза от облегчения. Хоть кто-то не задавал лишних вопросов.

— Спасибо.

Я отключилась и оглядела квартиру. Странно было понимать, что это место уже не моё, хотя я и так жила здесь на птичьих правах. В коридоре валялись мои тапки — точнее, один тапок. Второй так и остался во дворе, в снегу.

Я достала из шкафа большую сумку, потом вторую. Руки дрожали, всё валилось. Приходилось сгребать все вещи без разбора: одежду, документы, зарядки, косметику. Самое важное засунула в рюкзак.

Паблито ходил следом и возмущённо мяукал, когда я открывала ящики. Он явно не понимал, почему хозяйка вдруг слетела с катушек. Уже через час в коридоре стояли две сумки, рюкзак и переноска. Я чувствовала, что у меня поднялась температура, ноги подкашивались, тело ломило. Хотелось лечь на пол и исчезнуть.

Я подошла к барной стойке, задумчиво повертела ключи и положила. Стоило ли писать записку? Да и что писать?

Стоило взять в руки переноску, как Паблито сразу понял, что происходит, и попытался спрятаться под кровать. Пришлось уговаривать его, говорить тихо и ласково, подманивая вкусняшкой.

— Паблито, ну пожалуйста. Ну давай. Давай, мой хороший. Нам надо.

Он сопротивлялся, как мог, но в итоге сдался. Я застегнула переноску, услышала его обиженное «мррр» и чуть не расплакалась.

Внизу уже ждало такси, нужно было бежать, пока оставались силы.

Перед выходом я замерла в коридоре. Посмотрела на закрытую дверь в спальню Кирилла. На кухню. На диван, где недавно сидел Юсупов, а Паблито тарахтел у него на коленях. Вдруг меня накрыло простым страшным пониманием: я даже не попрощалась. И, возможно, уже не смогу.

Нужно было попрощаться. Необходимо.

Я нашла контакт в списке и замерла. Палец завис над кнопкой вызова.

Он не обязан брать трубку. Он вообще мне ничем не обязан.

Я сбросила сама, так и не позвонив.

— Пошли, — прошептала я коту.

Дверь закрылась тихо, со щелчком. И от этого стало ещё больнее, потому что в голове всё ещё жила дурацкая надежда: сейчас она снова откроется, Кирилл выбежит и скажет, что я никуда не поеду.

Но дверь не открылась.

На улице уже было темно, всё ещё валил снег. Я еле дотащила сумки до такси, упала на заднее сидение, прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза, пытаясь не расплакаться при водителе.

Телефон снова завибрировал. На секунду сердце подпрыгнуло. Кирилл? Вдруг…

Но это было сообщение от Сергея Витальевича.

«Убедитесь, что ключи оставлены. И пришлите подтверждение перевода за проживание до конца недели.»

Я уставилась на экран и почувствовала, как внутри поднимается что-то горькое. Даже не страх. Обида? Нет. Это было ощущение, что меня использовали, а теперь выкинули, как ненужную вещь.

Вместо ответа я заблокировала номер Юсупова-старшего и откинулась на сидение, мечтая о том, чтоб всё закончилось как можно скорее.

Глава 47

Тревожный звонок

Я вернулся под утро.

Город уже притих, снегопад выдохся, а небо стало таким серым, будто кто-то стёр с него цвет ластиком. В голове гудело, перед глазами всё расплывалось.

Я поднялся на свой этаж почти на автомате, открыл дверь ключом и сразу понял — что-то не так.

В квартире было… странно. Вроде бы ничего особо не поменялось, но что-то точно произошло.

Я разулся и прошёл в коридор. Первым делом взгляд зацепился за прихожую: не было её куртки. Не было её ботинок. Не было этого вечного бардака из шарфа, перчаток и какой-то мелочи, которую она забывала убрать, а я делал вид, что меня бесит.

Я дёрнул дверь её комнаты.

Пусто.

Со стены пропали эти маленькие странные картинки, которые она развесила, бардак со стола исчез, полки казались хирургически чистыми, в шкафу не осталось ни единой вещи.

— Светлячок? — вырвалось автоматически.

Ответа, конечно, не было.

Я пошёл на кухню. Там тоже было странно аккуратно, хотя мои вещи лежали на своих местах. Взгляд зацепился за ключи. На барной стойке лежали ключи.

От квартиры.

Я стоял и смотрел на них, не понимая, что это вообще, блин, значит. Пялился как на доказательство того, что я опять всё просрал, даже не успев толком понять, что именно.

Телефон сам оказался в руке. Я набрал её номер. И сразу сработал автоответ: «Абонент временно недоступен».

Я набрал ещё раз. То же самое.

Злость ударила в середину груди, сжимая лёгкие до боли. Такая злость, от которой хочется швырнуть телефон в стену и потом собирать его по запчастям.

Выключила.

Значит, либо она специально, либо у неё сел телефон. Либо она рыдает где-то и не хочет говорить.

Я почему-то вспомнил отца. Его довольную рожу, его злость, когда он понял,