Сердце и порох - Э. Б. Голден

Я зарывалась глубже и глубже внутрь себя, вытаскивала наружу часы, когда отец оставлял меня сидеть одну в темноте, вызывая моменты, когда я пыталась заставить его полюбить меня, надевая разные лица. Даже дернула за счастье, которое чувствовала после первой встречи с Бреганом. Поначалу казалось, будто я добровольно пью яд, но, когда начинали литься слова, получалось, что я скорее очищаю от гнили рану. Приходило лишь облегчение.

Когда мы затихли, луна уже была высоко в небе. Остались только самые сложные для меня сцены, повисшие в воздухе между нами.

– Что дальше?

Я переступила с ноги на ногу, переминая одеяло голыми пальцами.

– Та, где Инсея присоединяется к пиратам. Где она бросает искать Куна и выбирает новую жизнь, в другом времени, как другой человек, без него.

Я закрыла глаза и представила себе сегодняшнюю сцену, Найф и других членов труппы в пиратских костюмах. Вздрогнула всем телом.

– Что она чувствует? – Голос Брегана был ближе, тише.

– Стыд. – Слово отдалось дрожью в костях. – Ей кажется, это ее вина. Она втащила пиратов в свои проблемы, и теперь ей придется отказаться от поисков Куна, чтобы защитить их.

– Дыши, – сказал Бреган, совсем близко ко мне. Коснулся пальцем моего кулака. – Найди воспоминание. – В животе бушевал ураган.

Я жила в нем прямо сейчас.

«Тайные Игроки» были в опасности из-за меня, и вина гнила под моей кожей. Но началось все не с этого. Я всю свою жизнь жила в стыде. За то, что бросила Брегана, что работала на нодтактов, что помогала отцу.

– Не знаю, смогу ли, – выдохнула я.

– Сможешь. – Он поцеловал меня в лоб. – Сопротивление означает, что ты уже близко. Что ты чувствуешь?

Вспышка, и вот я уже на Регентском холме, втаскиваю себя вверх по ступенькам штаба нодтактов, еле передвигая свинцовые ноги. Когда я впервые встретила Эзнура в его кабинете, чувствовала себя точно так же, как последние несколько дней.

– Холодно. Онемение какое-то. Словно я сама не в своем теле.

– А что под онемением?

– Огонь. – То же чувство, с которым я обняла Финнин. – Но он… горит впустую.

– Останься там. И начинай сцену.

И я начала.

Как в тумане, я читала реплики, принимая и озвучивая решение Инсеи бросить поиски Куна, спрашивая, может ли она присоединиться к пиратам. Моя кожа словно извивалась, будто бы желания чувствовать и быть без чувств боролись между собой, разрывая меня пополам.

Когда я закончила, меня трясло. Подняла взгляд, увидела перекошенное лицо Брегана. Сердце остановилось.

– Так ужасно?

– Что? Нет. – Он что-то достал из кармана.

Я уставилась на его платок.

– Что?

– Фирин… ты плачешь.

Когда я коснулась тканью лица, та стала мокрой и перепачканной в макияже. Я моргнула. И сломалась.

Это чувство вспыхнуло в основании шеи, словно молоток ударил в точку на глыбе льда. Потом жар резко хлынул по рукам и ногам, разбивая меня на части, словно реку перед натиском весны. По подбородку скатилась слеза. Я поймала ее платком. И тут из меня словно исчезли все кости.

– Эй, тише. – Бреган прижал меня к груди.

Всхлипы цеплялись друг за друга, спутывались, пока не начало казаться, что я захлебываюсь. Бреган водил рукой вверх и вниз по моей спине, и с каждым разом что-то во мне начинало таять быстрее, и вот уже я вообще сомневалась, что от меня что-то останется, если его руки меня отпустят.

– Хочешь, остановимся? Нам не обязательно продолжать.

– Нет, – сказала я, сама удивляясь долгому и хрипящему вздоху. Как же было хорошо что-то чувствовать. – Хочу прогнать финал. Когда Инсея возвращается к матери.

Этот момент я ненавидела сильнее всего. Сцену, в которой Инсея рискнула жизнями своей и Куна, лишь бы обличить предательство матери, но, оказавшись лицом к лицу с умирающей, смогла лишь ее простить.

Когда я вышла из его объятий, мои ноги стали крепче. Я вытерла ладони о полосатую юбку простецкого платья Инсеи.

Бреган скрестил руки на груди:

– Что она чувствует, входя в комнату больной?

Я подняла лицо к звездам:

– Сострадание.

Тяжело вздохнув, я выдрала из грудной клетки последний болт, державший на месте мой эмоциональный щит, и шагнула в правду.

Сцена пятьдесят шестая

Фирин

Тогда

Я вышла в совершенно другую ночь, но на той же самой крыше.

Ночь восстания.

– Проклятье, – сказал Бреган. – Они уже здесь.

Сидя на крыше с лицом Шури, я проследила за его взглядом до горизонта, где корабли с материка извергали солдат на берега Луисонна. На площади внизу ставские солдаты волной катились на собравшихся в храме реформистов.

«На этот раз, – сказал всего несколько дней назад Хулей Хейнри Диоси, – наши соседи в деле». Я-то думала, это касалось деловой сделки, а не целой войны.

Бреган схватил ружье.

Чары на мне раскололись. Он собирался драться со ставами. Убивать их. У нас не было будущего. Он бы возненавидел меня за то, кто я есть. И я бы это заслужила.

Двери храма распахнулись.

Реформисты открыли огонь первыми.

– Уходи отсюда! – взревел Бреган, когда выстрелы полились со всех сторон, и спрыгнул в колокольню, оставляя меня одну, завороженную картиной озаренного огнем храма.

И отцом.

Он шел в рядах ставов навстречу пулям с дурацким лицом Рестува. Мы не разговаривали два года. Часть меня хотела бежать, сесть на корабль, но другая, бесполезная часть пошатнулась, покатилась с обрыва.

– Стой! – крикнула я. Может, ему, может, Брегану, может, самой себе.

Безрассудно скатилась вниз по черепице, больно ударилась коленями о площадь. Отец развернулся на звук моего голоса, и пусть на мне и было незнакомое ему лицо, его глаза все равно распахнулись.

Где-то за его спиной Эзнур взревел, приказывая ставам двигаться. Они хлынули, огибая отца со всех сторон, и внутри меня все рассыпалось, когда он нарушил строй и кинулся ко мне.

– Время пришло! – крикнул он, толкая меня к переулку. – Кто бы сегодня ни выиграл, это твой шанс. Иди. Прячься. Стань кем-то другим, кем угодно. И живи, слышишь меня…

Первая пуля прорвала его плечо, орошая меня кровью.

Вторая вошла в спину, толкая его на колени.

Я смотрела на него, чувствуя медь на губах. Не хотела умирать. Уж точно не на этой площади, так и не получив шанса пожить. Но я не могла отвести взгляда от его разгоряченных глаз, тяжело вздымающейся груди, слез на его ресницах. Крови на его губах.

– Беги, Фири, – прохрипел он.