Другая женщина - Евгения Перова

Наконец папа с загадочным гостем явились. Ирка вышла в прихожую и… обомлела:

– Господи, как вы на отца-то похожи! Я в первую секунду даже подумала…

– Да, все говорят, что похож на Чембарцева. Но я против отца пожиже буду.

Действительно, гость был помельче. Но очень похож, просто копия.

– Андрей, ты хоть бы предупредил!

– А это сюрприз! Подожди, еще не все!

Они с гостем засуетились и извлекли откуда-то из-под вешалки небольшую плетеную корзиночку с крышкой – вот!

– Это вам подарок от отца.

Ирка подняла крышку, и на нее тут же уставился желтыми глазищами маленький вислоухий котенок – зевнул, потянулся, растопырив лапки, сел и звонко произнес:

– Мрррау! – Это прозвучало как «Привет!».

– Ой! Котик!

– Это кошечка. Скотишш фолд. Расцветка называется серебристо-черная табби. Зовут Зайка Флэппи Джонс Кити Лав. Ей три месяца.

– Зайка! Точно, Зайка! Ой, я не могуууу…

Мужчины с улыбкой смотрели на Ирку, которая умилялась над котенком, серьезно ее разглядывающим.

– Ты Зайка, да? Ой, чудо какое!

– Мррав! – подтвердила Зайка и полезла к Ирке на руки.

– Она разговаривает! Господи, Чембарцев запомнил, что мне нравятся вислоухие кошки…

Некоторое время все суетились: разбирали сумку с приданым Зайки, здоровались с Антипкой, усаживались за стол, устраивали кошечку, которая решительно заявила, что согласна сидеть только на плече у Ирки – отсюда же все видно, вы что! Наконец, разлили, выпили, закусили – за знакомство.

– Простите, я в этой суете не расслышала, как вас зовут!

– Да я толком и не представился. Борис Михайлович Журавлев.

– Как?! Почему вы – Михайлович? Журавлев?!

– Я усыновленный. Не стал менять, привык за всю жизнь. Отец сказал – ему все равно.

– Усыновленный?

– Это долгая история. Я, собственно, и приехал, чтобы ее рассказать. И познакомиться с вами. Отец очень хотел этого. Говорил – вы на мою мать похожи. На мою настоящую мать. Ее звали Валентина, Валечка. Не внешне похожи, а своей женской сутью. Это он так выразился. Сильная, честная, верная, искренняя, добрая. Смелая, красивая. Настоящая женщина.

– Правда? Надо же…

– Вот она, на фото, вместе с отцом. – Борис подал Ирине раскрытую книгу. – Это все, что у нас с ним осталось от мамы.

Ирка взглянула сначала на обложку – простой серый переплет и черный текст: «Иван Чембарцев. Моя история».

– Это не мемуары в полном смысле слова. Именно история. Не вся его жизнь, только начало. Отец наговорил на диктофон, а я потом редактировал. Таких книг всего две, одна у нас, другая – у вас. Отец хотел, чтобы вы прочли. Он очень часто вас вспоминал.

Ирка открыла книгу – фотография была старая, мутноватая. И правда, внешне Валечка совсем другая: миниатюрная, с кругленьким личиком и ямочками на щеках. Как глаза-то сияют! Прическа модная. Как это называлось – бабетта? И платьице в горошек с кружевным воротничком…

– Это новогодний праздник на заводе. Мама на четвертом месяце. В следующем, шестьдесят первом году я и родился. А она умерла.

– Сколько ж им тут лет?!

– Маме девятнадцать, отцу – двадцать один.

У юного Чембарцева было простое открытое лицо, очень доброе и счастливое. Он улыбался и обнимал за плечи свою Валечку. У Ирки защемило сердце:

– А что же случилось?

– Это вы в книге прочтете. Я сам-то узнал всего несколько лет назад, что именно случилось. А Чембарцева – дядю Ваню – я помню с детства. Он иногда в гости приходил, а на мой день рождения – обязательно. Игрушки дарил, машинки! Потом перестал, когда я подрос. Сейчас-то понятно почему – чтобы лишних вопросов не возникало, сходство-то неоспоримое. А мне мама все рассказала перед смертью. Приемная мама. Мама Оля. И я… я так себя повел… В общем, мне до сих пор стыдно и горько вспоминать! А ведь взрослый уже был, сорокалетний мужик, у самого дети…

Зайка вдруг слезла с Иркиного плеча, запрыгнула на стол, шустро его перебежала – они даже не успели опомниться! – и так же шустро взобралась на плечо к Борису. Забралась, потерлась о его щеку и замурлыкала в ухо.

– Ты посмотри, что она делает! Это ж что за кошка такая, а?!

– Это специальная утешительная кошка! Да, Зайка?

И Зайка подтвердила, перебирая лапками:

– Мррав!..

Теперь Борис действительно вспоминал свое поведение со стыдом: он чудовищно разозлился, даже никак не мог вникнуть в суть дела – от злости! Отец к тому времени уже умер – вовсе и не родной отец, как выяснилось. Михаил Афанасьевич был на пятнадцать лет старше своей жены, и Борис сначала решил, что мама ему изменила с Чембарцевым, потом – что изменила с отцовского согласия, чтобы завести ребенка, потому что отец не мог…

– Да нет же! Боря, ты не слушаешь меня! – воскликнула мама, глядя на него с отчаяньем. – Это я не могла иметь детей, я! У меня было четыре выкидыша, потом забеременела, но ребенок родился мертвым! А в соседней палате роженица умерла, твоя настоящая мать! Чембарцев нам тебя и отдал!

– Отдал?! Я что, щенок? Или что? Вы ему заплатили? Купили меня?!

– Боря! Ну что ты такое говоришь! Это Чембарцев нам помогал! Всю жизнь!

– Помогал?! Значит, машина… И квартира?!

А он-то принимал все как должное! Жили скромно, очень скромно: отец – историк, преподаватель в институте, мама – искусствовед, в музее работала, а у него все всегда было! Ну, не буквально все, но было. На двадцать пять лет машину ему подарили, на тридцатник – квартиру. Уж тут мог бы как-то сообразить: 1991 год, павловская денежная реформа, а ему квартиру покупают! Откуда такие деньги? Сказали: у нас были сбережения! Откуда сбережения, с каких таких доходов?!

Сейчас только все осознал и никак не мог примириться. А уж когда узнал, кто такой Чембарцев… Мама пыталась ему что-то объяснять, рассказать, что за человек его отец, – не слушал, не хотел слушать! А потом мама умерла, очень быстро, и Борис до сих пор чувствовал свою вину перед ней. Чембарцев пришел на ее похороны, но держался скромно – стоял в отдалении, к ним не приближался. Крупный, мощный, серьезный. Рядом – два охранника. Уходя, Боря оглянулся: Чембарцев опустился на колени перед могилой, поклонился в землю и медленно поднялся, опершись на руку одного из охранников. Какое-то время они с Чембарцевым смотрели в глаза друг другу, потом Борис отвернулся. Отец звонил ему, пытался наладить контакт, но Борис вел себя так, что Чембарцев отступился. И позвонил только лет через десять:

– Боря, я очень старый человек. Мне недолго осталось жить. Я был тебе плохим отцом. Да, собственно, никаким. Но я очень сильно любил твою мать. До сих пор ее оплакиваю. Я не навязываюсь. Но если ты не хочешь до конца своих дней мучиться, что так ни разу с отцом не поговорил…