Все потерянные дочери - Паула Гальего

— Лира, идем со мной. Возвращайся домой.

Я сглатываю.

— Вернись к Алексу, — настаивает он, и я вижу, как немного смягчаются эти глаза, как они теплеют от какого-то воспоминания или надежды.

Я стою неподвижно, но знаю, в глубине души знаю… что я уже приняла решение. Может, раньше я и рассматривала возможность вырубить его теперь, когда он без сил; но я знала, что это не будет решением в долгосрочной перспективе. Леон больше не доверился бы мне, и я потеряла бы его навсегда. Если я потеряю его сейчас, я потеряю и Алекса. Я потеряю шанс уничтожить Орден.

Я отхожу от Кириана и иду к Леону, боясь, что воин попытается меня остановить, бросится ко мне или преградит путь. Я задерживаю дыхание и считаю каждый шаг, пока не оказываюсь рядом с этим призраком прошлого.

Тогда я протягиваю ему руку, но он качает головой. — У прощения есть цена, а за возвращение нужно заплатить пошлину.

Я чувствую это в костях, на коже. Чувствую в крови, пульсирующей в венах. Как в дурном сне, звуки на мгновение приглушаются, края зрения размываются, и я ощущаю легкие постукивания по спине; костлявые костяшки, велящие мне обернуться, посмотреть…

И я смотрю.

За спиной Кириана, с этими пустыми и темными глазницами, вздымающимися рогами, черепом вместо головы и в старом тряпье, ждет Эрио… потому что у него появился шанс: забрать Кириана до того, как истечет его подаренное время, отомстить Гауэко, поквитаться с теми, кто бросил вызов его правилам и его плате.

Я говорю, перекрикивая бешеный стук своего сердца, чувствуя, как реальность шатается. Внутри я должна оставаться цельной, и я должна быть очень осторожна.

— Что я должна сделать?

Леон не поворачивает головы. Его глаза лишь слегка скашиваются поверх моего плеча, но я понимаю всё еще до того, как он произносит хоть слово.

— Докажи свою верность. Докажи, что ты лишь слегка сбилась с пути и что ты действительно хочешь вернуться. Я не поведу тебя к ним, если буду думать, что в любой момент ты можешь вернуться к этой жизни.

Эрио всё еще там. Я вижу его отражение в карих глазах Леона. Он убьет его. Если этого не сделаю я, Леон попытается прикончить Кириана, и Эрио проследит, чтобы он не промахнулся. Если он попытается, у него получится. Неважно, насколько я быстра или сильна. Леон убьет Кириана.

— Одетт, не делай этого, — вмешивается он.

Я поворачиваюсь к нему, делая два медленных шага, и стараюсь не смотреть Смерти в глаза. Не фокусироваться на жутких рогах, на сгорбленной фигуре, на пустоте, окутывающей его тело так близко к телу Кириана…

Я изображаю грустную, виноватую гримасу.

— Тебе не обязательно это делать, — говорит он серьезно, и я читаю в его глазах, в том, как он поджимает губы, что он думает, будто я жертвую собой, что я принимаю решение самостоятельно. Он думает, что я обманываю Леона, и он… Ворон тоже заметит обман.

Поэтому я надеваю маску. Ту, которую никогда не носила, тяжелую маску из твердого, неразрушимого сплава; я и не знала, что она у меня есть.

— Кириан, пришло время нашим путям разойтись.

Я вижу, как образ Эрио расплывается. Я почти могу различить гримасу презрения на этом черепе; пренебрежительный жест досады. Мое сердце снова начинает биться. Границы реальности перестают быть размытыми, но всё вокруг продолжает рушиться, пока я пытаюсь устоять на ногах.

Он качает головой. Морщинка в центре лба выдает его гнев, его разочарование. — Я не знаю, что ты делаешь, но в этом нет необходимости.

— Нет, есть. — Я поднимаю руку и обхватываю его лицо ладонью. Дарю ему сочувственную улыбку. — Кириан, милое и влюбчивое создание… Мне искренне жаль, что это происходит с тобой.

Маска сидит на мне идеально, ведь я работала всю жизнь, чтобы научиться её носить.

Кириан понижает голос до шепота. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Ты этого не заслуживаешь, но ты должен понять: есть нечто более важное, чем ты или я, и теперь то, что ты чувствуешь ко мне, не имеет значения. То, что, как ты веришь, я чувствую к тебе, — ложь, — шепчу я.

Я могу носить эту маску, но она мне совершенно не идет.

Кириан поднимает руку, чтобы накрыть мою. Я ощущаю его желание заговорить, чувствую бессилие, страх. Чувствую оцепенение.

— В любом случае, это была лишь игра, в которой я заменила фигуру, и партия заканчивается здесь.

Я вижу в его глазах тот самый миг, когда сомнение пронзает его. Это стрела, пущенная прямо в грудную клетку. Это клинок, нацеленный в сердце.

Я слегка шевелю пальцами.

Его глаза немного расширяются, но я не позволяю этой эмоции выйти наружу. Кириан не видит кинжала.

Его рот приоткрывается от удара, пальцы судорожно сжимают мою руку, пока свободная рука ищет сталь, засевшую в его животе.

Я приподнимаюсь на цыпочки, прижимаюсь лбом к его лбу и шепчу в губы: — Надеюсь, ты сможешь меня простить.

И я целую его. Целую с благоговением, с печалью, с глухим безумием, которое пожирает абсолютно всё.

И бросаю его на снегу.

Кириан рушится на землю, прижимая руки к кровоточащей ране. Цвет предательства забрызгивает землю и оскверняет белизну.

Я замечаю, как он пытается удержаться, как пытается найти мой взгляд, но не может. В конце концов он падает окончательно. Его руки, слабые и обмякшие, падают по бокам, переставая зажимать рану.

Я поворачиваюсь к Леону. — Твоя проверка, — говорю я жестко. — Нет нужды убивать парня.

Его глаза смещаются к Арлану. Холодное безразличие солдата, выполняющего приказы, всё еще здесь, как плотный туман. Я боюсь, что он настоит на том, чтобы прикончить и его.

Однако он сглатывает. Проблеск Эмбера, жизни, которую он оставляет позади, или, возможно, жизни, о которой он тайно тоскует, сам того не зная.

— Хорошо, — соглашается он. — Уходим.

Мы удаляемся по мосту. Краем глаза я вижу руку Кириана, судорожно сжавшую снег, его дрожащие пальцы, и молюсь всем, кто готов слушать, чтобы он не вставал.

Чтобы он понял. И чтобы он выжил.

МОСТ ВЕДЬМ

Однажды дурной человек заключил сделку с ведьмами.

Ему предстояло исполнить заказ не кого иного, как самого короля Илуна, но он растратил всё золото, полученное за возведение невозможного моста, и остался без материалов и рабочих рук. Вот почему он воззвал к ведьмам.

В легендах, что люди будут рассказывать поколения спустя, скажут, будто одна из них явилась ему сама и предложила немыслимую сделку. Но истина в том, что