Призраки не плачут - Ли Энн

— Десять тысяч долларов ежемесячного пособия на жизнь, крыша над головой, машина, и все, что мне нужно делать, — это ремонтировать дом. — Я пожимаю плечами. — Из-за этого было трудно отказаться.

Она обдумывает это, выражение ее лица задумчивое. Она прикусывает нижнюю губу, а затем морщится.

— Это на него похоже. Он всегда пытался помочь, когда мы были детьми, даже если мы этого не хотели.

— Я ни о чем таком не просил. Дом, возвращение сюда… снова видеть тебя.

— Ты хочешь сказать, что встреча со мной не входила в твой план? Ты бы сказал мне, что ты здесь, если бы мы не пересеклись?

— С тобой никогда ничего не шло по плану.

Она ставит свой кофе и поворачивается ко мне лицом. Это движение привлекает мое внимание к изгибу ее шеи и исчезающим укусам, которые я там оставил. Что-то собственническое и голодное шевелится во мне при этом зрелище.

Мои метки. Мой рот на ее коже.

— И какой у тебя теперь план?

У меня должен быть ответ. Я должен быть в состоянии точно рассказать ей, чем я занимаюсь и как планирую провести следующие шесть месяцев. Но я этого не делаю. С того дня, как я приехал сюда, я живу от мгновения к мгновению, сосредоточившись на следующей задаче, на следующем вдохе. И это заставляет меня осознать, что я нахожусь в режиме выживания с тех пор, как меня выпустили из тюрьмы.

Может быть, она чувствует это, потому что ее рука находит мою, переплетая свои пальцы с моими, как будто они принадлежат этому месту. От соприкосновения тепло разливается по моей руке. Она проводит большим пальцем по костяшкам моих пальцев, и перед желанием усадить ее к себе на колени и закончить то, что мы начали на фабрике, почти невозможно устоять.

— Все в порядке. Тебе не обязательно знать ответы на все вопросы прямо сейчас. — Она не отрывает взгляда от наших соединенных рук. — На самом деле, прямо сейчас я не хочу ничего анализировать или выяснять, что все это значит.

— Чего ты хочешь?

Другая ее рука скользит вверх по моему бедру. Прикосновение легкое, но все равно обжигает меня через джинсы.

— Я хочу перестать думать обо всем. — Она наклоняется ближе. — Я хочу снова почувствовать что-то настоящее.

Пространство между нами потрескивает от напряжения. Я поднимаю руку, чтобы провести по линии ее шеи, чувствуя, как под моими пальцами учащается пульс. Она наклоняет голову, обнажая еще больше кожи, и это все приглашение, которое мне нужно.

Я целую ее. Это не так, как на фабрике, где царили жар и отчаяние, порожденные болью и гневом. Это медленнее, более обдуманно. Я не тороплюсь, снова изучая форму ее рта, стараясь не поранить губу, пока заново открываю для себя ее вкус и звуки, которые она издает.

Когда она садится мне на колени, я откидываюсь назад, давая ей контроль и позволяя задавать любой темп, который она захочет. Ее вес прижимается ко мне, и мне приходится бороться, чтобы мои руки оставались нежными на ее бедрах, когда все, чего я хочу, — это сжать сильнее и притянуть ее ближе.

Ее пальцы находят край моей рубашки, скользят под нее и прижимают ладонь к моим ребрам.

— Сними ее.

Я подчиняюсь, стягиваю его через голову и отбрасываю в сторону. Ее взгляд скользит по моей груди, плечам, рукам, задерживаясь на чернилах, которыми покрыта моя кожа. Когда она прикасается ко мне, ее руки уверенны. Нет ничего нерешительного в том, как она исследует, как ее кончики пальцев скользят по линиям мышц, краям татуировок и шрамам, которые я накопил за эти годы.

— Твоя очередь. — Мой голос хриплый.

Она поднимает руки, позволяя мне стянуть свитер через ее голову. Солнечный свет рисует узоры на ее коже, подчеркивая изгибы и плоскости, которые я помню, и изменения, внесенные временем. Когда я провожу пальцами по ее коже, у нее перехватывает дыхание.

Я наклоняюсь вперед, чтобы прижаться губами к ее шее, ключице, выпуклости груди, скрытой кружевным лифчиком.

— В спальню. — Слово срывается с ее губ как требование, задыхающееся и настойчивое.

Я встаю, поднимая ее вместе с собой. Ее ноги обвиваются вокруг моей талии.

— Где она?

— Вторая дверь налево.

Я иду прежде, чем она заканчивает говорить, по коридору, пока она целует мою шею, мою челюсть, мой рот. Ее пальцы запутались в моих волосах, ногти царапают кожу головы так, что у меня кружится голова от желания.

Речь больше не о прошлом. Речь идет о настоящем. Нас. И все, что мы строим в данный момент.

Глава пятьдесят вторая

ЛИЛИ

Солнечный свет проливается на мою кровать, когда он укладывает меня на матрас и опускается надо мной. Его губы нависают над моими, но прежде чем поцеловать, он останавливается, его большой палец касается рассеченной губы, синяка на щеке. Его глаза вспыхивают.

— Не надо. — Я обхватываю его лицо ладонями, жесткая щетина покалывает мою кожу. — Я сделала свой выбор, когда встала между тобой и опасностью.

Он наклоняется, поначалу едва касаясь губами, дразня и проверяя. Его дыхание обжигает мою кожу — это шепот контроля, прежде чем его рот, наконец, завладевает моим. Затем его пальцы запутываются в моих волосах, оттягивая мою голову назад.

Его рот опускается ниже, целуя впадинку моей ключицы. Его зубы хватают шнуровку моего лифчика и тянут его вниз, чтобы он мог провести языком по каждому соску, а затем он снова начинает двигаться. Добравшись до моей талии, он останавливается, дразня губами дорожку вокруг моего пупка, прежде чем вернуться поцелуями к моим губам.

Его рука обхватывает мою грудь, перекатывая сосок между пальцами, дергая и скручивая, пока я не начинаю задыхаться, заново узнавая, что заставляет меня дрожать и извиваться. Он тихо смеется напротив моих губ. Я извиваюсь под ним, пока он не перекатывается на спину, а я сажусь его бедра, чтобы посмотреть на него.

Годы закалили его. Его тело — сплошные тугие мышцы с острыми краями, его кожа горячая под моими кончиками пальцев. Мои руки скользят по нему, изучая его новую форму, обнаруживая шрамы, которые я не узнаю, и чувствуя, насколько он отличается от восемнадцатилетнего парня, которого я знала. Он шире и тверже. От мальчика осталось совсем немного, и все же… это все еще он.

Я провожу пальцами по чернильным линиям, обвивающим его рёбра, и слегка отстраняюсь, чтобы разобрать слова.

Она ступает в свете, к которому я не смею прикоснуться.