Эхо во тьме - Франсин Риверс

Марк долго и упрямо сидел за столом. Потом он встал. Подобрав с пола свою тяжелую одежду, он стряхнул с нее пыль и последовал за старухой.

Когда они проходили по деревне, люди как-то странно смотрели на них. Марк подумал, что со стороны они выглядят странной парой, — старая женщина с клюкой и римлянин, страдающий от последствий своего бурного вечера. Она дважды останавливалась: первый раз для того, чтобы купить хлеба, а второй раз для того, чтобы купить бурдюк с вином. И вино, и хлеб нести пришлось ему.

— Они не доверяют тебе, — сказала женщина, когда они покинули рынок.

— С чего им мне доверять? Я ведь римлянин. — Марк иронично усмехнулся. — Я для них ядовитый змей. Дьявольское отродье.

Склоны были зелеными, небо синим. Склоны яркими пятнами украшали дикие цветы. Дебора остановилась и, поставив перед собой свою клюку, оперлась на нее, и огляделась вокруг.

— Мы можем доставать воду из колодца и ухаживать за своими садиками. Столько труда, и как мало от него результата. А Богу достаточно послать один ночной дождик — и мы можем всем этим любоваться.

— Ты прямо, как она, — тяжело сказал Марк, — во всем видишь Бога.

— А ты разве не видишь в том, что открывается перед тобой, никакого чуда? Никакой красоты? Никакого великолепия?

— Я вижу только скалистые горы с молодой травой. Стада овец. Цветы. Ничего необычного.

— Как раз самые обычные вещи на земле оказываются самыми удивительными. Восход солнца, дождь…

— Сегодня говори мне, о чем хочешь, но только не о Боге. А лучше всего, вообще ничего не говори.

Она тяжело вздохнула.

— В этом мире нет ничего важного, кроме того, что принадлежит Господу. Ведь именно поэтому ты и здесь, разве нет?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь ищешь Его.

— Искал. Его не существует.

— Но разве возможно так злиться на то, в существование чего не веришь? — спросила она и пошла дальше по тропе.

Не найдя, что ответить, Марк сердито смотрел ей вслед. Он заметил, что общение с этой старухой во время прогулки оказалось не таким уж тягостным. Дебора тем временем сняла с головы покрывало и подняла лицо к солнцу, как будто солнечный свет был для нее благом.

Он поднялся по склону и поравнялся с ней.

— Я не верю в Бога, — яростно произнес он.

— А во что ты веришь?

Сурово сжав губы, Марк смотрел перед собой.

— Я верю в добро и зло.

— И ты живешь по своим убеждениям?

Он вздрогнул, и на его скулах заиграли желваки.

— Почему ты молчишь?

— Гибель Хадассы была злом. И теперь я хочу сделать так, чтобы снова восторжествовало добро.

— И как ты собираешься это сделать, не нарушая придуманных тобой убеждений?

Ее слова больно ранили Марка, потому что он не знал, что ей ответить. Оглядываясь на свою жизнь, он подумал, а были ли у него вообще какие-либо убеждения. То, что он считал добром, оказывалось чем-то кратковременным, преходящим; злом он считал все, что мешало ему достичь цели, получить то, чего он хотел, и тогда, когда он хотел. Для Хадассы в жизни все было ясно. Для Марка — ничего. Он чувствовал себя, как в тумане.

Они дошли до вершины горы. Вдали виднелось Галилейское море.

— Это недалеко отсюда, — сказала Дебора. — Анания часто брал всю семью в Капернаум и по берегу моря в Вифсаиду. — Она остановилась, опершись на свою палку. — Теми же дорогами ходил и Иисус.

— Иисус, — мрачно пробормотал он.

Женщина подняла руку и указала на север, на дальний берег Галилейского моря.

— Вон на том холме я слушала Господа. — Она опять опустила руку на палку. — И когда Он окончил Свою проповедь, то взял две рыбы и разломил несколько хлебов, и накормил этим пять тысяч человек.

— Да такого быть просто не может.

— Для Сына Бога нет ничего невозможного. Я это все видела сама, своими глазами. Как видела и то, что Он воскресил Ананию из мертвых.

От ее слов у Марка мурашки пробежали по спине. Он стиснул зубы.

— Если Он был Сын Божий, почему Он позволил собственному народу распять Его?

На глазах Деборы выступили слезы.

— Потому что мы, как и ты, думали, что Бог должен быть не таким, каким Он оказался на самом деле.

Марк нахмурился и задумчиво посмотрел на нее. Она долго молчала, прежде чем заговорить снова.

— Двести лет назад Маккавеи свергли селевкидского правителя Антиоха IV и заново освятили наш храм. Слово «Маккавей» означает молот или гасильник. Когда Маккавеи снова пришли к власти и вошли в Иерусалим, люди приветствовали их, размахивая пальмовыми ветвями. — Слезы потекли по морщинистым щекам Деборы. — То же самое делали мы, когда в Иерусалим въезжал Иисус. Мы думали, что Он пришел во власти, как когда-то Маккавеи. Мы кричали Ему: «Благословен грядущий во имя Господне!». Но тогда мы не знали Его.

— Ты была там?

Дебора покачала головой.

— Нет. Я была здесь, в Наине, у меня родился ребенок.

— Тогда почему ты плачешь так, будто своими глазами видела Его распятие? Ты же этого не видела.

— Мне теперь только остается сожалеть о том, что мне тогда не хватило верности. Но если даже те, кто был к Нему ближе всего — Его ученики, Его собственные братья, — отвернулись от Него, то что уж говорить обо мне, чем я лучше их? Нет, Марк. Мы все хотели своего, а когда Господь исполнил Свою волю, а не нашу, мы все настроились против Него. Как и ты. Во гневе. Как и ты. Разочарованные. Но все равно исполнилась Божья воля.

Марк отвернулся.

— Я ничего не понимаю.

— Я знаю. Это видно по твоему лицу, Марк. Ты и не хочешь понять. Потому что заранее настроил против Него свое сердце. — С этими словами Дебора пошла дальше.

— Как и всякий, кому дорога собственная жизнь, — сказал Марк, подумав о смерти Хадассы.

— Тебя привел сюда Бог.

Марк издевательски расхохотался.

— Я здесь по своей воле и по своим делам.

— В самом деле?

Лицо Марка стало каменным.

Дебора тем временем продолжала:

— Все мы несовершенны, и нет нам покоя до тех пор, пока мы не насытим свой самый сильный голод, самую сильную жажду, которая сидит в нас. И я это вижу в твоих глазах, так же как видела и в глазах многих других людей. Ты можешь хоть всю жизнь отрицать это, но твоя душа рвется к Богу, Марк Люциан Валериан.

Слова старухи рассердили его.

— Рим без всяких богов показывает всему миру, что жизнь — это то, что творит сам человек.