Диагноз: Любовь - Мегги Леффлер

Несмотря на все многообразие форм, генеральный план Великого Архитектора, которым он пользовался, создавая мир, был основан на объединении слабости с наибольшим из возможных значений силы.

Библиотека здоровья

Мы с Беном были готовы улыбнуться в любую секунду, как только она откроет глаза.

— Как давно вы здесь стоите? — спросила Роксана.

— Пять-десять… пятнадцать минут — максимум, — сказал Бен, опираясь на поручень больничной каталки.

Роксана недовольно покачала головой.

— Вы должны были разбудить меня, — с укоризной произнесла она.

— Мы не собирались тебя будить, — ответили мы.

— А следовало бы.

— Нет, Роксана.

Так мы и препирались, тратя приобретенное время, — приобретенное потому, что Роксана, судя по всему, уже не страдала от боли, ее не бил озноб и она снова была в здравом уме.

— Как ты себя чувствуешь, Роксана? — участливо поинтересовался Бен.

Она недовольно нахмурилась.

— Ой, черт, хорошо. Спасибо. Бен, ты не мог бы оставить нас на минутку?

Волна облегчения схлынула с лица Бена, оставив песок нервного страха.

— Конечно, конечно, я буду… Пойду чего-нибудь съем… И поищу остальных.

Всю ночь, пока через капельницы в тело Роксаны вливались антибиотики, Алисия спала у ее больничной койки, а мы все сидели рядом почти до полуночи, а потом уехали, чтобы вернуться рано утром. Сейчас Ди отправилась за едой и кофе.

— Я не думаю, что мне станет лучше, — устало произнесла Роксана, когда дверь за моим братом закрылась. Каким-то чудом ей досталась отдельная палата из тех, которые обычно приберегают для критических больных или больных с острыми инфекциями. Но уединение было приятно.

— Как пакет? Дренирует? — спросила я, проверяя пластиковую емкость, висящую на стойке у кровати. — О, прекрасно. Там полно зеленой жидкости.

Я просто пыталась сказать что-то приятное. Но у меня было такое ощущение, будто все мы сейчас присоединены к пластиковому мешочку и зависим от его работы.

— Грубо, не так ли? — спросила Роксана. — Я не знала, что медицинское оборудование является поводом для шуток.

— Ну, скоро его снимут, — сказала я.

Онколог вчера пояснил, что если печень и тонкий кишечник нормально воспримут вшитые катетеры и не начнется омертвение, то скоро громоздкий пластиковый резервуар можно будет убрать, заменив его колпачками.

— Ура, — сухо отозвалась Роксана. — Меня заткнут колпачком и отправят домой, в теплую постельку, и вы сможете пригласить сестру Лавинию, чтобы она снова попыталась проткнуть меня насквозь шприцем со смесью физраствора и желчи.

Внезапно появилась сиделка, которая начала протирать пластиковые трубочки. Она явно была незнакома с таким понятием, как «аккуратное обращение».

Роксана выглядела жалко: кожа была желтой, глаза ввалились, а лицо напоминало обтянутый кожей череп, как у узника концлагеря.

— Так… как ты себя чувствуешь? — спросила я.

Она попыталась слабо рассмеяться, но тут же остановилась, скривившись от боли.

— Печень болит?

— Спина, — ответила Роксана. — Посмотри, что у меня со спиной. Там что-то давит или колет.

Я осторожно приподняла Роксану за плечи и помогла сесть, чтобы осмотреть ее спину; каждый позвонок выпирал из-под кожи, словно рыбий хребет. Воспользовавшись случаем, я поправила и подушку. Ни на подушке, ни на спине не было посторонних предметов, так что, скорее всего, она страдала от боли в диафрагме. Я нежно дотронулась до ее желтой кожи — так же нежно, как я когда-то впервые коснулась руки Мэттью Холемби.

— Где? Здесь?

— Нет, левее… да… здесь, — сказала она. — Надави на это место.

Я пыталась не давить сильно. Она казалась слишком хрупкой для активного массажа.

— Как ты думаешь, Ди в порядке? — спросила Роксана.

— Думаю, да.

— Ты говорила с ней?

— Да, но… мне кажется, она сама хотела поговорить с тобой.

— Она не может со мной разговаривать. То есть может, но в то же время… Все изменилось. Мне трудно… — медленно произнесла Роксана, нахмурившись, — кого-либо успокоить.

— Тебе и не нужно этого делать, — сказала я, все еще массируя ей спину.

— Хватит, уже хватит, милая.

Стараясь не сделать Роксане больно, я помогла ей опуститься на подушки. Она вздохнула с таким облегчением, словно то усилие, что потребовалось от нее, чтобы лечь, было равносильно долгому бегу.