Костер в ночи. Мой брат Майкл. Башня из слоновой кости - Мэри Стюарт

Было уже далеко за полдень и солнце стояло прямо над головой, когда я наконец вышла на вершину огромной скалы над дельфийским святилищем. Далеко внизу справа окрестности храма — омытые солнцем памятники, портики, Священная дорога — были такими крохотными, что казались гипсовым музейным макетом. Малюсенькие, будто игрушечные, колонны Аполлона напоминали рисунок. Прямо подо мной в расщелине с Кастальским ключом струились темным водопадом деревья. А за расщелиной освещенная лучами заходящего солнца пылала, словно пожар, Пламенеющая.

Отойдя от обрыва, я уселась на камень. Поблизости возвышались заросли можжевельника. А вокруг — все те же горячие, пыльные камни. Дорога к стадиону уходила вправо мимо можжевельника, но я устала, а здесь, на вершине, прохладный морской ветерок остужал жаркое полуденное марево.

Подперев рукой подбородок, я смотрела вниз на покойный мрамор святилища, серебристо-голубые глубины долины, где кружили ястребы, на исполинскую скалу, пламенеющую на солнце… Нет, я не могу покинуть Дельфы сейчас. Даже если придется ночевать в студии рядом с этой невыносимой Даниэль, чтобы сэкономить деньги и вернуть долг за машину, уехать я не могу. Завтра… послезавтра, еще один день… сколько потребуется времени, чтобы начать понимать, видеть и ощущать Дельфы? Я обязана остаться. И решение мое (быстро сказала я себе) нисколечко не зависит ни от Саймона Лестера, ни от его дел. Нисколько. Нисколечко, что бы там ни было. Затем я стала гадать, что придумает Саймон завтра…

— Что это ты тут делаешь?

Вопрос прозвучал прямо за моей спиной. Я резко обернулась. Из-за можжевелового куста возникла Даниэль. На сей раз она была одета в алую юбку колоколом и бирюзовую блузку с вырезом. С большим вырезом. И разумеется, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Контрастируя с бледно-желтоватой кожей, розовел помадой рот. Сегодня ногти ее покрывал такой же, как и помада, бледно-розовый лак, но на тонких загорелых руках он был несколько не к месту.

— Здравствуй, — вежливо ответила я.

Если мне придется поселиться с ней по соседству, не стоит давать ей возможность проявить вчерашнее раздражение и дурные манеры. Но Даниэль угрызениями совести себя не обременяла. Было очевидно, что манеры — дурные ли, приятные — не имеют для нее значения. Она жила так, как ей хотелось, а если кому-то это не нравится, так это его трудности. Она резко повторила, причем с такой интонацией, словно ее это действительно интересовало:

— Что ты тут делаешь?

Изобразив удивление, я произнесла:

— Сижу, любуюсь. А ты?

Тогда она подошла ко мне. Двигалась она как манекенщица: бедра выбрасывала вперед, сдвинув колени вместе. И застыла между мной и обрывом, приняв позу с картинки из журнала мод: одно бедро в сторону, в тонкой руке сигарета, носки указывали двадцать минут восьмого. Оставалось только приоткрыть рот, чтобы на свет показался кончик языка.

Она заметила:

— В такую жару подниматься от святилища — слишком долгий путь.

— Правда? Он тебя утомил или ты шла от студии?

Глаза ее сверкнули. Я никак не могла уразуметь, почему ее так сильно заботит вопрос, что я тут делаю, а он таки ее заботил. Само собой, я вовсе не собиралась рассказывать ей, где мы были. Паломничество Саймона касается только его, и никого другого. То, что он решил взять меня с собой, тоже касается лишь его. И Даниэль я ничего не скажу.

Она поинтересовалась:

— А где Саймон?

— Не знаю, — честно ответила я. — А ты что, его ищешь?

— Да нет. — К моему удивлению, она села в двух ярдах от меня. Уколовшись бедром о чертополох, она грязно выругалась по-французски, потом удобно устроилась в пыли и улыбнулась. — Сигарету?

— Большое спасибо, — не подумав, согласилась я.

Она молча разглядывала меня, а я курила и пыталась не злиться — вставать и уходить уже неудобно, но очень хочется. И почему, общаясь с подобными людьми, изо всех продолжаешь придерживаться своих собственных табу; почему мои хорошие манеры не позволяют мне встать (Даниэль-то поступила бы именно так), сказать: «Как же ты мне надоела, невоспитанная неряха, да и не нравишься ты мне» — и преспокойненько удалиться? Так нет же, сижу себе с доброжелательно-равнодушным видом и дымлю ее сигаретой. Хотя, честно говоря, ее сигарета — прямо-таки нектар и амброзия в сравнении с той, что дал мне Нико. Продолжая гадать, что побудило ее предложить мне оливковую ветвь, я настороженно рассматривала ее. «Я боюсь данайцев, даже дары приносящих».

— Тебя не было в «Аполлоне» в обед?

— Нет, — призналась я. — А ты была?

— Где же ты ела?

— Я была на пикнике. На свежем воздухе.

— С Саймоном?

Я подняла брови, попытавшись изобразить холодное изумление от подобного допроса. Никакой реакции.

— С Саймоном? — повторила она.

— Да.

— Я видела, как он ехал на машине.

— Да ну?

— Он тебя где-то подобрал?

— Да.

— И куда вы ездили?

— В южном направлении.

На минуту подействовало. Потом она спросила:

— Почему ты не хочешь говорить, где вы были и что делали?

Я беспомощно глядела на нее:

— А почему я должна говорить?

— А почему бы и нет?