Подарок для Императора - Алиша Михайлова

И, не объясняя, какой именно «случай» она имеет в виду (то ли внезапный голод, то ли необходимость дать кому-то по голове), она сорвалась с места и исчезла в коридоре.

Я осталась одна, глядя на пустой дверной проём. За ним — гулкая тишина спящего замка. Сейчас она взорвется. Отлично. Первая мушка запущена в паутину. Теперь — визуальная составляющая.

Мысленно представила ту самую тяжёлую чугунную сковороду, припрятанную в углу за боксёрской грушей. Не артефакт, не трофей, а обычная, пригоревшая сковородка. И почему-то именно от этой мысли стало спокойнее и веселее. Если у Лиры в голове уже есть план, куда девать кухонную утварь в случае апокалипсиса, значит, с нашим общим безумием всё в порядке.

Что ж, пора.

Сделала последний лубокий вдох, будто перед выходом на ринг. А потом рванула с места, как спортсмен на короткую дистанцию. Мои практичные сапоги на низком каблуке гулко и чётко забили дробь по отполированным веками каменным плитам. Это был не просто бег — это было несущееся воплощение тревоги, материализованный крик «SOS».

Я летела мимо ошеломлённых стражников у дверей, их лица мелькнули размытыми пятнами, смахнула локтем с узкого столика высокую, аляповатую вазу с орхидеями. Та с душераздирающим звоном разбилась о пол, рассыпав керамические осколки и шёлковые лепестки прямо под ноги.

Только тогда я вдохнула полной грудью и разрубила эту тишину своим голосом, нарочно сорванным на отчаянный, пронзительный крик:

— ЛЕКАРЯ! СРОЧНО ЛЕКАРЯ К ИМПЕРАТОРУ! КАРАУЛ! ВСЕХ, КТО МОЖЕТ ХОДИТЬ, СЮДА!

Эффект был мгновенным и сокрушительным, как удар тараном. Двери по обеим сторонам коридора начали распахиваться с тревожной частотой. Из них высовывались перепуганные, недоспавшие, не успевшие причесаться лица служебного люда — бледные, со следами подушек на щеках, с открытыми ртами. Их глаза, круглые от непонимания и страха, провожали мою несущуюся фигуру. Я сеяла за собой хаос, как ураган сеет обломки, и это было прекрасно.

— ВЫ! — мой палец, прямой и обвиняющий, ткнул в двух ближайших стражников в синих плащах, из нового, «проверенного» после истории с доспехами состава, — ТАЗЫ! БЫСТРО! ЛЁД! ВСЁ, ЧТО СМОЖЕТЕ НАЙТИ ХОЛОДНОГО! В ЕГО ПОКОИ! НЕСИТЕ КАК МОЖЕТЕ! СРОЧНО!

Они, не задавая лишних вопросов (благословенна военная дисциплина), бросились выполнять, их латы громыхали в такт безумному скачку.

Паника, которую я посеяла, уже начинала бродить, как дрожжи. Но для полной убедительности хаосу не хватало символа. Ужасу — лица. Нашей лжи требовалось неопровержимое, отвратительное, осязаемое доказательство, которое можно пощупать и обнюхать. И я знала, где его взять.

Я метнулась обратно в спальню Арриона, захлопнув дверь и на миг оказавшись снова в нашей тихой, наполненной общим знанием, реальности. Он сидел в кресле, но уже не изображал предсмертные муки, а смотрел на меня с холодным, хищным любопытством.

— Ты забыла сказать паролем, — заметил он, ухмыляясь, и в уголке его рта заплясала та самая, знакомая, опасная искорка.

— Очень смешно, — отрезала я, окидывая взглядом комнату, скандируя пространство. Мне нужно было что-то… что-то идеальное. Мой взгляд скользнул по камину, по столу, выискивая остроту, символ, ключ... и… зацепился.

На столике у его кровати стоял хрустальный графин с водой и массивная, тяжёлая серебряная чаша для умывания. Идеально. Вода в графине была кристально чистая, нетронутая. Чаша глубокая, с высокими стенками, чтобы ничего не расплёскивалось.

— Ага, — сказала я и направилась к столику, шаг твёрдый, как приговор.

Моя рука сама потянулась к массивной чаше. Серебро чаши под моими пальцами было холодным, почти как его кожа утром.

— Эй, — Аррион приподнялся в кресле, тень тревоги скользнула по его разукрашенному лицу. — Это моя любимая чаша. Её делали гномы Ущелья Плача три года.

— Теперь это наше лучшее оружие, — парировала я, хватая графин, хрусталь отдал в ладонь коротким, ледяным уколом.

Резким движением я наклонила его, и вода хлынула в чашу не тонкой струйкой, а солидным, тяжелым потоком. Она заполнила чашу почти до краёв, и в её внезапно ожившей, дрожащей поверхности застыло отражение: искорёженное пламя и его лицо, ставшее теперь вещественным доказательством нашего заговора.

— Ты понимаешь, — тихо произнёс Аррион, наблюдая, как я поднимаю теперь полную, тяжёлую чашу, — Что теперь ты официально украла у императора и воду, и посуду.

— Не украла, — поправила я, прижимая прохладное серебро к груди, — Конфисковала в качестве вещественного доказательства. Теперь это не вода. Это — продукт твоего распада. Первая порция.

— Юля… что, во имя всех ледяных духов, ты сейчас задумала?

— Усиливаю правдоподобие! — прошипела я в щель между дверью и косяком. — Молчи в тряпочку и помирай как можно художественнее!

Глубоко вдохнула, набрав в лёгкие побольше воздуха, не для крика, а для последнего, решающего рывка, как ныряльщик перед прыжком. Затем распахнула дверь в приёмную настежь и… замерла на пороге, прямо из его покоев.

В одной руке я держала пустой графин (эффектный реквизит!), другой прижимала к груди, будто защищая, ту самую серебряную чашу, полную до краёв воды. Вода колыхалась, тяжёлая и прозрачная, готовая вот вот выплеснуться наружу.

Я стояла, выпрямившись во весь рост, моё лицо было искажено гримасой, в которой смешались невыразимая скорбь, священный ужас и какое-то дикое, торжествующее отчаяние. Щёки горели, в висках стучало, а в уголках рта прятался спазм, который так и норовил превратиться в улыбку. Весь зал, человек двадцать, застыл, уставившись на меня. Тишина была абсолютной, звенящей, давящей, как вакуум перед взрывом.

И тогда, медленно, как жрица, совершающая обряд, я подняла чашу над головой. Серебро, холодное и чуждое, стало венцом, диадемой паники. Медный обод засиял в свете факелов, слепящим, обвиняющим кругом.

— ВЫ ВИДИТЕ?! — мой голос, низкий, срывающийся на самых высоких нотах, рванул, разодрал, взорвал тишину, как нож пергамент. — ВЫ ВИДИТЕ ЭТО ВСЕ?!