Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

Она останавливается, смотрит на него едва не с обидой. Полдня терзаться, чтобы получить приглашение на ужин? Да какой в этом смысл?

— А как же… Ты что же… даже ругаться не будешь?

Он растерянно взирает на нее в ответ, а потом неловко признает:

— Видимо, пора признать, что я выстрелил в ногу самому себе.

Глава 37

— Что? — не понимает Анна и отходит чуть в сторону, к перилам, чтобы не мешать суетливым прохожим. Они стоят под самым фонарем у начала Синего моста, и только Исаакий нависает впереди угрожающей темной громадиной.

Архаров делает шаг следом за ней, как привязанный, и излишне внимательно разглядывает шумную ватагу кадетов, устроивших катания на коньках по замерзшей Мойке.

— Аня, я тебе и начальник, и надзиратель, и любовник, — говорит он хмуро, — и не всегда успеваю переметнуться между этими ипостасями. Кого ты ждала сегодня? Того, кто подогреет твое чувство вины и пропишет строгий выговор? Так тебе было бы проще с собой примириться?

Она молчит, пораженная этими словами. Неужели с ней и вправду так трудно? Она утомила его?

— Твои отношения с собственным прошлым — это смертельные топи, которые могут утянуть нас обоих, — продолжает он размеренно. — Кто-то из нас должен оставаться на берегу, чтобы вовремя выдернуть тебя вверх. Я не буду спрашивать, что привело тебя к Изюмову, могу себе представить. Не буду спрашивать, почему ты решила рискнуть своим положением ради драгоценностей, от которых избавилась сей же час. Всë, что я могу сделать, — это подготовить к утру документы для Орлова и молиться, чтобы ничто не помешало ему их подписать… Тогда твое положение станет надежнее, и мне не придется бояться за каждый твой неосторожный шаг. Впрочем, это добавит мне новых страхов — кто знает, как ты распорядишься своей свободой?

— Начальник, надзиратель, любовник, — повторяет она, поскольку разобрала только это. — Что же из этого мучительнее?

Он коротко мотает головой — не то.

— Порой я задаюсь вопросом: знай я заранее, что полюблю тебя, вел бы себя иначе? И каждый раз прихожу к выводу, что нет. Невозможно быть добрее к человеку, который ненавидит тебя так отчаянно. Ты была готова разнести всë вокруг, и дай я слабину, всë могло закончиться дурно. Может, и обошлось бы, но готов ли я был рисковать? Много денег давать тебе было опасно, ты ведь могла просто раствориться на улицах Петербурга, наплевав на всë. Пристроить тебя к приличной вдове, как Медникова, я не решился — а вдруг бы ты обокрала ее? Общежитие, служба и несколько рублей — вот и весь твой первоначальный капитал, Аня. Признаю, ты превосходно распорядилась всем, что получила.

Он кажется слишком чужим в эти минуты, и Анне не верится, что еще несколько дней назад она нежилась, обнаженная, в его объятиях. Пропасть между ними кажется непреодолимой, и хуже всего то, что она не уверена, готова ли ее преодолевать. Все эти слова, такие бесполезные, никому не нужные, явно запоздавшие, — только об одном: Архарову невыносимо ее любить. Невыносимо жить с занесенным кнутом. Они могут только терзать друг друга, ранясь обо всë, что было сказано или сделано прежде.

Анна не то чтобы не может его простить — она просто не позволяет себе даже задуматься о том, виноват ли он перед ней и виновата ли она перед ним. До их встречи он, кажется, был счастливее.

Неподвижные, как два бронзовых памятника, они стоят, не касаясь друг друга. Два человека посреди зимы — на перепутье.

— Лучше бы ты женился три года назад, — бормочет она тоскливо. — И сейчас бы…

— Сейчас бы ратовал за разводы с удвоенной энергией.

— Не терзал себя… мною.

Он смеется — посреди ее заледенелой трагедии, ненужности, сложности.

— Не шути так со мной, — просит тепло и мягко. — Никогда прежде моя жизнь не была столь захватывающей.

Это сбивает ее с толку. Она чуть поворачивает голову, чтобы лучше видеть его лицо, — и не находит там ни муки, ни сожалений, ни грусти.

— Саш, если бы ты мог выбирать, если бы чувства можно было бы обуздать, разве ты не оставил бы меня? — спрашивает она, настойчиво ища подтверждения, что в тягость ему.

— Аня, я могу обуздать почти всë, — говорит он с той уверенностью, которой она уже научилась верить. Анна неплохо изучила Архарова: это человек железной воли, но и не меньшего азарта. Именно эти качества делают его столь опасным. Такую силу хочется подчинить себе, потому что противостоять ей — бессмысленно. — Почти всë, — завершает он с улыбкой, — но мне никогда не победить тебя. Я говорю не о том, чтобы сломить тебя или уничтожить, а о том, что некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам.

Анна пытается это обдумать, но тут же сдается. Ей хочется простых решений. Перейдешь мост — и всë наладится. Останешься здесь — и погрязнешь в своих противоречиях.

Ей понятно только одно, со всей очевидной безжалостностью: жизнь без Архарова — холод вперемешку с пустотой. Она же замерзнет, оцепенеет сама в себе. А что же с ним? Сплошное беспокойство: убили, не убили, задержался на службе или опять подсадную утку из себя изображает.

И всë же тоска такая острая, такая невыносимая, что она не выдерживает. Берет его за руку и ведет за собой через Мойку, и он молча подчиняется ей, и так горит всë в груди, что удивительно, как это еще не спалило ее заживо.

— Я хочу к Зине, — говорит она, совсем по-детски, и слезы обжигают ресницы. — Хочу к Зине прямо сейчас.

— Ну так и поужинаем у Григория Сергеевича, — тут же соглашается Архаров.

Исаакий усмехается, глядя на маленьких людей у своего подножья и их глупые беспокойства.

* * *

Дверь открывает красавица Надежда, и это мгновенно выводит Анну из того шаткого равновесия, которое она успела обрести по дороге.

Откуда в доме Прохорова прислуга Архарова? Ее место вовсе не здесь, это совершенно неправильно!

Надежда знает о тайной связи своего хозяина, не может не знать, она же не слепая. И смешение двух миров невероятно пугает.

— Все в гостиной, — сообщает она с таким видом, будто служит и здесь тоже.

— Ты припозднилась сегодня, — замечает Архаров, передавая ей свою шинель