Суженая императора - Наталья Юрьевна Кириллова

– Выпал из рукава, когда я переодевался, – Стефан смотрит на лепесток с некоторым удивлением, словно успел позабыть, что сам оставил его при себе.

– Я не думала, что когда-нибудь выйду замуж, – признаюсь, тоже глядя на лепесток.

– Совсем?

– Совсем. Ни в детстве, ни в юности, ни, тем более, когда родилась Мира. Я всегда, с малых лет, знала, что не такая, как остальные. Родители не скрывали, что я отличаюсь от других людей, что кровь моя иная и с этим ничего не поделаешь. И когда мы с Мирой приехали в столицу, и я узнала, что не единственная полукровка в этой части человеческого мира, даже тогда я не забывала ни на миг, что жизнь моя никогда не будет такой, как у большинства женщин.

– Она и не будет такой, как у большинства других женщин, даже благородных фрайнэ, даже императриц, – Стефан касается моей щеки кончиками пальцев, рассматривает меня внимательно. – Ты сама говорила, вы с Миреллой моя реформа и кому ведомо в точности, куда она нас приведёт?

Поднимаю глаза на мужа – так непривычно, удивительно называть Стефана моим мужем! – пытаюсь найти в задумчивом его взгляде ясность, понимание, осознаёт ли он в полной мере, куда случайная эта реформа, отказ от избранного предками пути и пренебрежение традициями могут завести.

– Сожалеешь? – решаюсь задать прямой, откровенный вопрос.

– Нет, – следует твёрдый ответ.

– Даже если моими усилиями через несколько лет всё обратится пеплом, и я стану худшей императрицей, чем говорили о твоей тёте Арианне?

– Ты не можешь быть худшей императрицей. Только не ты, – пальцы легко скользят вверх, обводят скулу, затем перебираются к уху и подхватывают длинную прядь волос. – Для этого ты слишком целеустремлённая и сильная, ты тверда в своих убеждениях и думаешь о многих. Неважно, есть ли яд в твоей крови или нет, избрал ли тебя жребий или Благодатные явили волю свою через встречи, кажущиеся случайными. Я не мог бы желать иной суженой, кроме тебя.

Стефан целует меня, и я отвечаю, обвиваю его руками, прижимаюсь всем телом.

Знаю, и я не пожалею.

* * *

Я принимаю венец императрицы Благословенной Франской империи спустя две недели после того, как заканчиваются шумные празднества, знаменующие смену лет. Стефан не желает без острой нужды затягивать мою коронацию, да и резона в том нет, о Мирелле известно уже всей Империи и всем соседствующим с нею странам, если не дальше. Через несколько дней мы улетаем в Шайо, прелестный дворец на берегу реки Веро. Он и впрямь невелик, как говорил Стефан, изящен, словно кукольный домик, и красив, будто сказочный дворец, построенный не руками смертных людей, но соткавшийся из взмаха крыла волшебной белой девы. Отныне это льдисто-снежное чудо принадлежит мне – вместе с другими замками, землями и собирающимися с них платами, положенными императрице.

С нами летят лишь чета Бромли со старшими детьми и слуги – ровно столько, сколько необходимо для поддержания порядка и исправной работы в небольшом замке, и никого лишнего. Мы со Стефаном сходимся в вопросах уединения, которое должно быть действительно уединением, очерченным узким кругом допущенных к нему, а не толпой, всего-то урезанной вполовину относительно обычного её количества. Я не беру с собою других дам из своей свиты, а Стефан будет встречаться с достопочтенными фрайнами сугубо по делу, когда они прилетят из столицы в Шайо на несколько часов. И кто совершенно точно рад побыть без плотного кольца людей вокруг, так это Мирелла, очарованная сказочным замком не меньше моего. Дочь готова без устали бродить по его коридорам и галереям, бегать вверх-вниз по лестницам, переходить из комнаты в комнату, исследовать каждый уголок в поисках двери, скрывающий вход в волшебную страну, или зачарованного предмета, только притворяющегося частью обыкновенной, пусть и роскошной обстановки. А когда стены, увешанные картинами в массивных золочённых рамах, и расписные потолки всё же начинают давить на моё свободолюбивое непоседливое сердечко, к её услугам весь заснеженный парк с затянутыми льдом прудами, разбитый вокруг Шайо. Стефан дарит Мирелле пони и сам учит дочь ездить верхом. Я думаю, что мне тоже было бы неплохо вспомнить, как держаться в седле и, пуще того, в седле дамском, которое я, сказать по чести, за всю жизнь видела всего раз или два и то со стороны. Охота во время летних выездов двора в Эй-Форийю неизбежна и, как бы я к ней ни относилась, мне придётся участвовать и в этой забаве фрайнов благородного рождения. Если не в этом году, то в следующем точно.

Придворные по большей части возвращаются домой, мало кто желает оставаться в столице, где нет государя и оттого кажется, будто ничего не происходит. Заседания Совета, как бывает после зимнего праздника, сокращаются до одного в две недели, и никто уже не заводит речи о прополке садов Империи. Братья Элиасы предстают перед судом по обвинению в измене, и если Даррену Элиасу всё же удаётся отделаться изрядным сроком заключения – неизвестно, покинет ли он тюремные стены прежде, чем сойдёт в объятия Айгина Благодатного, – и конфискацией солидной части имущества в пользу императорского венца, то приговор Соррену однозначен и обжалованию не подлежит.

Смертная казнь.

Оба брата ещё живы, но жена одного – жена изменника, а другая почти вдова, их дети и внуки не унаследуют ничего, кроме запятнанного имени, жалких останков недавнего богатства да тени былого величия. Их сёстры и кузины торопятся позабыть, к какому роду принадлежали до замужества, их младшие братья и кузены сжигают компрометирующие письма и уничтожают всё, что может указать на их причастность к интригам старшей ветви. И все, кто носит или носил имя Элиас, кто надевал их цвета, на коленях молят Благодатных, чтобы буря эта не обрушилась на их головы, не коснулась их домов. Морелл Элиас понижен в звании и это всё, что может сделать со своим рыцарем орден Рассвета, изрядно опасающийся последствий происходящего. По возвращению из Бло Стефан намерен подписать указ об ограничении полномочий и деятельности ордена и инициировать проверки рассветных обителей на предмет их соответствия их же уставу. И уж всяко рассветники наслышаны о покровительстве Её императорского величества ордену Заката.

После казни Соррена Элиаса Мадалин ожидает путь на юг, под усиленным